«Официальную» историю zespola "Magnificat" можно прочесть на польском и итальянском языке на сайте club19vek.ru. // zespół - ансамбль (польск.)
(уже нельзя, сайт канул в лету)
Началось всё в 1999 г., когда СС - уж не помню, как я к нему попал, организовывал поездку в Польшу - играть и петь на мессах классическую музыку. Он брал всех - профи, студентов, любителей и совсем полных охламонов, как я тогда.
СС был похож на кобольда, небольшого роста, с почтенной седой бородой, хитрыми весёлыми глазами, редкими зубами в улыбке, он одевался как священник, даже выпросил себе где-то специальную рубашку. Он был, если бы как-то убрать за скобки все его странности, талантливый музыкант и интересный композитор. Две Ave Maria, которые он написал на моих глазах в свободные дни поездки, мне казались очень красивыми. Особенно одна - сложная, даже вычурная гармонически, печальная и отрешенная, приводила меня в восторг. Свои вещи он подписывал скромно: Лотти, Верачини, Верди. По источнику вдохновения и цитат внутри.
Первую поездку, полную драматичных поворотов и колоссального авантюризма я запомнил во всех подробностях.
Перед выступлением мы не успели даже до конца пройти материал, из-за того, что все перессорились. Каждый вопрос - делать ли. скажем, фермату в пятом такте - оказывался вопросом жизни и смерти. Скрипачка хлопала дверью и возвращалась с совиными глазами, виолончели переходили на народный язык, никто не собирался уступать. СС не справлялся с разгулом страстей, поскольку сам был вспыльчив.
Первая нормальная репетиция в итоге была уже на мессе в Бялой Подляске, и конечно, скрипка упорно держала свои ферматы, а виолончели старательно их игнорировали, но уже было понятно: ничья. Каждый при своих.
Пар вышел, репетиции наладились, группа расползлась на компашки, гулявшие сами по себе.
Я - с виолончелистами, с которыми успел сойтись. Пел им Вертинского под гитару, рассказывали друг другу сны. В эйфории мы совершали всякие безумства, в молодёжном "оратории" при церкви, где мы спали, разложив одеяла на столах, затевали футбол найденным мячом, рискуя снести большой крест и алтарь, устраивали катания на инвалидных креслах по плоской крыше храма, куда нас пустили для репетиции, в лучах заходящего солнца (маленький посёлок, вокруг - никого).
Скрипачка, проснувшись утром и соскочив со стола, сломала ногу. Так бывает. Ксендзы-салезиане купили ей билет до дома, огромного плюшевого медведя и инвалидное кресло (о, возмездие!). И осталось негритят 10.
Через неделю большую часть группы сманил польский бизнесмен, влюбившийся в виолончелистку. Он обещал им концерты в Закопане, гонорары и рассветы на вилле в горах. Виолончелисты упорно звали меня, но мне всё это казалось подловатым.
После первого концерта бизнесмен с виолончелисткой «сбросили балласт» в виде остальных музыкантов, которые пошли играть по улицам и зарабатывать на обратный билет.
Но толстенький вероломный поляк зря радовался, внешне кошечка и ангел, виолончелистка была с коготками, уже через неделю он лежал в больнице - под капельницей, с сердечным приступом.
Я тоже ещё несколько лет потом верил в кошечку и ангела, и едва сам не угодил под капельницу, но это другая история.
Пока же, за час до отъезда "раскольников" я уговаривал остаться с нами флейтистку, в которую начинал влюбляться. Слишком близко в оратории оказались наши одеяла. Но я заметил свои чувства поздно, события развивались быстрее.
И вот мы остались вчетвером - из 11ти. Орган-флейта-сопрано-я. Флейтистка осталась вторая, православная девица-кремень.
Вся чудесная отрепетированная в боях программа с ферматами и прочим пошла псу под хвост.
И как же мы каждый вечер мы изображали солистов московской филармонии, как объявляли нас с подачи СС священники? Самым чудовищным сперва, а потом более пристойным образом.
Играли и пели теперь не у алтаря, а на хорах, у органа.
Например, в «Глории» Вивальди мы воспроизводили три голоса из четырёх, СС, громыхая органом, самозабвенно, в казачьей манере, выкрикивал теноровую партию (это был его вокальный дебют). Я пел басовую партию и первое время где-то в середине промахивался на большом интервале, и дальше терялся, искал и не сдавался, так что получались изысканные, но явно не барочные гармонии. Несколько спасал шоу чистый и проникновенный голос певицы.
В концерте после мессы СС «для новых красок» брал свою жуткую виолончель, которую изобретательно намазал подсолнечным маслом, надеясь, что будет похоже на свежий лак. Получилось непохоже. Кроме того, масло облепила пыль, а после того, как СС долго оттирал масло газетами, она приобрела лихой разбойничий вид, вполне уместный в каком-нибудь вестерне.
Ещё в поезде все недоумевали - зачем СС тащит лишнюю виолончель при двух живых музыкантах. А он взял ее в собой, поскольку хотел поучиться на ней играть - на скрипке играл в детстве, а виолончель это тоже самое, только побольше.
Играть одновременно на виолончели и органе не мог даже он, поэтому элегии Форе и Массне звучали под аккомпанемент моей подзвученной микрофоном гитары, не знавшей доселе ничего кроме «Воротимся мы в Портленд» - по написанным СС аккордам.
На хорах разворачивались ожесточённые прения с флейтисткой, которая настаивала на том, что нельзя осваивать новый инструмент во время концерта. СС сперва отшучивался с хулиганским видом, потом гневался, краснел и говорил что-то эдакое, что запечатывало на некоторое время её уста.
Не смотря на все эти творческие секреты, после выступлений мы уносили подчас буквально корзины злотых: по воскресеньям людей было море, и певица растапливала их сердца. У нас было три корзины - когда концерт заканчивался, СС играл какой-нибудь хорал, а остаток банды занимал с корзинами все выходы из храма.
Деньги делили через минуту, тут же на скамейке в ближайшем сквере - СС любил именно так, не считая, раскладывать бумажки, потом монеты - до самых-самых мелких - на равные части. Ему нравилось, как все нервно следят за его руками. Его веселье и шуточки провоцировали скандал - флейтистка и певица считали делёж постыдным, и каждый раз он сопровождался истерическими сценами.
Это было шоу, мне было только жаль певицу, которая становилась козой отпущения, - для кого-то и поругаться - в охотку, а певица, всегда хмурая, с отрешенным лицом многое пережившей пожилой женщины, с по-южному загорелой кожей и осветлёнными волосами, трогательно косящая - была уже заранее в униженном положении. Она была «второй женой» СС при действующей первой, - одна в Москве, другая - сперва в провинции, куда когда-то приехал молодой, талантливый и неотразимый дирижер, потом - в поездках. Однажды в эти дни у неё от нервов случился типун - я не знал, что так бывает. Она два дня не могла распухшим языком говорить, температурила, но пела хорошо, почти не было заметно проблем с дикцией. Секреты мастерства.
А после ксендзы принимали нас за столом зело радушно, поскольку русские ещё не успели наводнить рынки, вызывали ностальгические симпатии, и потом, поляки ещё не забыли по-русски.
СС внимательно следил, чтобы за столом все брали поровну и ругался, если кто-то съедал весь джем или вкусную колбасу, - прямо при хозяевах, это был ещё один повод для очаровательного скандала. Монахи улыбались и шли за припасами. Эта компания исследовала на каждом шагу пределы их терпения и понимания, и католики были на высоте, я навсегда их зауважал.
«А можно мы у вас ещё три дня поживём?». Этот вопрос нагло и неожиданно был мною задан в третий (!) раз настоятелю крупного монастыря во время сытного общемонастырского обеда. Тот вскакивает из-за стола - он не может себе позволить сидеть, если с ним разговаривают стоя, смущенно вытирает салфеткой губы, понимает, что это опять те русские музыканты и уважительно говорит - да, конечно, будем очень рады.
Я был невероятно тронут. Что он, не видел, что мы музыкальные террористы, корсары? Не видел наши наглые цыганские глаза? Видел. И всё же искренне считал про нас «Кто поёт, молится дважды».
Откуда такие люди на земле?
Но нам действительно негде было ночевать. Мы с утра до вечера, разбившись по парам, «рыскали» по храмам, пытаясь договориться о концерте или дальнейшем ночлеге. И многие более земные клирики проницали, что мы за «религийный зеспул» и насмешливо-благожелательно отказывали.
Злость и агрессию мы встретили за всё время поездок всего дважды. Ну, когда при слове "русские" захлопывалась дверь. И ещё, сильно позже, после гибели президентского самолёта, возле одного из тысяч уличных алтарей со свечками и фотографиями погибших, услышав русскую речь, на нас стал кричать пьяный. Его заткнули и оттащили другие поляки.
Почти каждый день - новый город: Бяла Подляска, Седльце, Варшава, Лодзь, Ловичь, Плоцк, Влоцлавек, Торунь, Ольштын, Быдгошчь, Эльблонг, Гданьск и т. д. Я влюбился в страну и в ее язык.
Весной я приезжал к СС в гости - обсудить следующую поездку. Он построил дачу в Подмосковье. Это были три странные башни, две кирпичных и одна из всего на свете - брёвен, досок, старых окон, сваренных труб и т.п., претендовавшие в целом на мрачный средневековый облик, замок, который он задумал и построил в одиночку по собственным наброскам ручкой на клочке листка в клеточку. Когда появлялись деньги на кирпич, он пристраивал ещё один этаж к одной из башен и останавливаться был не намерен. Пока жить можно было только в небольшой покупной бытовке рядом. Через год сосед, зарившийся на участок, сжёг там всё, что мог, но, думаю, СС не сдался.
…
Следующую программу мы отрепетировали заранее и исполнили у католиков на Лубянке, в 2000 году. Я выбрал название - "Magnificat" - вместо фантастических "солистов московской филармонии" и странных "Трубадуры-Менестрели", как СС писал на афишах в 1999.
"Величит душа моя Господа", разве не этим должен заниматься - по большому счёту - даже бандитский зеспул. Ну хотя бы названием своим.
СС вроде бы приехал на вокзал с чемоданом, но в поезд с нами не сел. У него были другие планы. Он считал, что стал стар для корсара.
Так я стал паном директором.
---------------------------------------------------------
Дальше из дневника.
"Разъезды по милой Польше и пеньё каждый день в костёлах - оно сладко. Что в довесок? Нервы с организацией, сюрпризы на каждом шагу: из-за недопонимания языка, незнания местных особенностей мы всё время уезжали не туда или не оттуда, кто ноты забыл дома, кто напился, прима взбрыкнула и уехала раньше на неделю конца поездки, меццо влюбилась по уши в поляка и выпала за грани реальности, и всё такое. Это тяжело и весело, через минуту после каждого удара становится смешно, только морщин всё больше, я уж весь морщинистый."
…
Кстати та самая «Поуши» в результате осталась в Варшаве и вышла замуж за органиста. Потом мужа поменяла, родила ребёнка и открыла с новым мужем семейный антикварный магазинчик "Antyki i Pizdryki" (переводится как "антиквариат и всякая фигня"), время от времени даёт концерты и уже на хорошем польском мастер-классы «голосоиспускания», Emisji glosu.
В Италии была та же история.
"…а что я хотел, когда набрал в команду одних девок? Они заняты, конечно же, итальянцами, которых я уже чуть не палкой отгоняю.
Один чернокудрый, хорошенький, как ангел, Лука, кстати, всё норовил на ночь с нами в монастыре остаться, и вот в полночь, сняв обувь, чтобы не спугнуть, я бегаю по 5-этажному монастырю и по горячему шёпоту ищу эту парочку, нахожу, сажусь рядом и объясняю.
- Luca! Non puoi stare qui. Ты не можешь тут остаться. Ho permesso - я обещал настоятелю, что никого кроме нас здесь не будет, пойми!
- Ma perque? (Но почему? )
Этот диалог повторяется 110 раз, наконец он вскакивает и с совершенно бешеным лицом несётся к высоченной монастырской стене - ворота уже закрыты, ключ у меня, но он не хочет ждать, как кошка взлетает наверх и в тишине слышен грохот падения уже там, за стеной. Я знаю, в таком горении ничего с ним не случится. Будет спать в своем крошечном стареньком жуке-Мерседесе на соседней улочке и выйдет безумствовать с утра - как на работу.
Виолончелистка печально говорит - "три дня не могу ему объяснить, что меня ждет парень в Москве…"
И так каждый день - истории, автобусы, скандалы, поезда, званые в честь нас вечера.
И вот, приехав, я наконец пытаюсь от суеты вернуться к себе, вспомнить кто я, чего я хочу, посмотреть, что мне снится…
Сон
За рубежом.
Снимаю на видео почти круговую панораму - макдак, какие то магазины, и вот - она - старинная церковка средневековая, вся в ажурной лепнине - головы святых,
какие-то сцены.
На входе амфитеатром расположилась скульптурная группа, комическая зверо-человечья компания, смотрят на входящих с любопытством, шепчутся. (бронза?)
Басни Крылова? Булгаков?
Поднимаюсь вдоль этой группы по лесенке-входу. Там дальше картины и - лепная голова Пушкина - он ведь тоже писал об этих существах - в Пиковой даме, кажется.
У алтаря музыканты. Они играют что-то смешное. Люди, ожидающие на скамеечках службу, смеются.
Оркестрик закольцевал назойливый музыкальный мотив, слова такие:
«А не повторить ли нам такт?
Всё-таки он не хуже других…
Разве это плохо - что-то повторить?
Я так просто балдею…»
- поют всё, что в голову придёт.
Доиграв, они раскладывают на полу какие-то открытки - наверно для хора, который будет петь на службе.
----------
Страничка Мои проекты
Началось всё в 1999 г., когда СС - уж не помню, как я к нему попал, организовывал поездку в Польшу - играть и петь на мессах классическую музыку. Он брал всех - профи, студентов, любителей и совсем полных охламонов, как я тогда.
СС был похож на кобольда, небольшого роста, с почтенной седой бородой, хитрыми весёлыми глазами, редкими зубами в улыбке, он одевался как священник, даже выпросил себе где-то специальную рубашку. Он был, если бы как-то убрать за скобки все его странности, талантливый музыкант и интересный композитор. Две Ave Maria, которые он написал на моих глазах в свободные дни поездки, мне казались очень красивыми. Особенно одна - сложная, даже вычурная гармонически, печальная и отрешенная, приводила меня в восторг. Свои вещи он подписывал скромно: Лотти, Верачини, Верди. По источнику вдохновения и цитат внутри.
Первую поездку, полную драматичных поворотов и колоссального авантюризма я запомнил во всех подробностях.
Перед выступлением мы не успели даже до конца пройти материал, из-за того, что все перессорились. Каждый вопрос - делать ли. скажем, фермату в пятом такте - оказывался вопросом жизни и смерти. Скрипачка хлопала дверью и возвращалась с совиными глазами, виолончели переходили на народный язык, никто не собирался уступать. СС не справлялся с разгулом страстей, поскольку сам был вспыльчив.
Первая нормальная репетиция в итоге была уже на мессе в Бялой Подляске, и конечно, скрипка упорно держала свои ферматы, а виолончели старательно их игнорировали, но уже было понятно: ничья. Каждый при своих.
Пар вышел, репетиции наладились, группа расползлась на компашки, гулявшие сами по себе.
Я - с виолончелистами, с которыми успел сойтись. Пел им Вертинского под гитару, рассказывали друг другу сны. В эйфории мы совершали всякие безумства, в молодёжном "оратории" при церкви, где мы спали, разложив одеяла на столах, затевали футбол найденным мячом, рискуя снести большой крест и алтарь, устраивали катания на инвалидных креслах по плоской крыше храма, куда нас пустили для репетиции, в лучах заходящего солнца (маленький посёлок, вокруг - никого).
Скрипачка, проснувшись утром и соскочив со стола, сломала ногу. Так бывает. Ксендзы-салезиане купили ей билет до дома, огромного плюшевого медведя и инвалидное кресло (о, возмездие!). И осталось негритят 10.
Через неделю большую часть группы сманил польский бизнесмен, влюбившийся в виолончелистку. Он обещал им концерты в Закопане, гонорары и рассветы на вилле в горах. Виолончелисты упорно звали меня, но мне всё это казалось подловатым.
После первого концерта бизнесмен с виолончелисткой «сбросили балласт» в виде остальных музыкантов, которые пошли играть по улицам и зарабатывать на обратный билет.
Но толстенький вероломный поляк зря радовался, внешне кошечка и ангел, виолончелистка была с коготками, уже через неделю он лежал в больнице - под капельницей, с сердечным приступом.
Я тоже ещё несколько лет потом верил в кошечку и ангела, и едва сам не угодил под капельницу, но это другая история.
Пока же, за час до отъезда "раскольников" я уговаривал остаться с нами флейтистку, в которую начинал влюбляться. Слишком близко в оратории оказались наши одеяла. Но я заметил свои чувства поздно, события развивались быстрее.
И вот мы остались вчетвером - из 11ти. Орган-флейта-сопрано-я. Флейтистка осталась вторая, православная девица-кремень.
Вся чудесная отрепетированная в боях программа с ферматами и прочим пошла псу под хвост.
И как же мы каждый вечер мы изображали солистов московской филармонии, как объявляли нас с подачи СС священники? Самым чудовищным сперва, а потом более пристойным образом.
Играли и пели теперь не у алтаря, а на хорах, у органа.
Например, в «Глории» Вивальди мы воспроизводили три голоса из четырёх, СС, громыхая органом, самозабвенно, в казачьей манере, выкрикивал теноровую партию (это был его вокальный дебют). Я пел басовую партию и первое время где-то в середине промахивался на большом интервале, и дальше терялся, искал и не сдавался, так что получались изысканные, но явно не барочные гармонии. Несколько спасал шоу чистый и проникновенный голос певицы.
В концерте после мессы СС «для новых красок» брал свою жуткую виолончель, которую изобретательно намазал подсолнечным маслом, надеясь, что будет похоже на свежий лак. Получилось непохоже. Кроме того, масло облепила пыль, а после того, как СС долго оттирал масло газетами, она приобрела лихой разбойничий вид, вполне уместный в каком-нибудь вестерне.
Ещё в поезде все недоумевали - зачем СС тащит лишнюю виолончель при двух живых музыкантах. А он взял ее в собой, поскольку хотел поучиться на ней играть - на скрипке играл в детстве, а виолончель это тоже самое, только побольше.
Играть одновременно на виолончели и органе не мог даже он, поэтому элегии Форе и Массне звучали под аккомпанемент моей подзвученной микрофоном гитары, не знавшей доселе ничего кроме «Воротимся мы в Портленд» - по написанным СС аккордам.
На хорах разворачивались ожесточённые прения с флейтисткой, которая настаивала на том, что нельзя осваивать новый инструмент во время концерта. СС сперва отшучивался с хулиганским видом, потом гневался, краснел и говорил что-то эдакое, что запечатывало на некоторое время её уста.
Не смотря на все эти творческие секреты, после выступлений мы уносили подчас буквально корзины злотых: по воскресеньям людей было море, и певица растапливала их сердца. У нас было три корзины - когда концерт заканчивался, СС играл какой-нибудь хорал, а остаток банды занимал с корзинами все выходы из храма.
Деньги делили через минуту, тут же на скамейке в ближайшем сквере - СС любил именно так, не считая, раскладывать бумажки, потом монеты - до самых-самых мелких - на равные части. Ему нравилось, как все нервно следят за его руками. Его веселье и шуточки провоцировали скандал - флейтистка и певица считали делёж постыдным, и каждый раз он сопровождался истерическими сценами.
Это было шоу, мне было только жаль певицу, которая становилась козой отпущения, - для кого-то и поругаться - в охотку, а певица, всегда хмурая, с отрешенным лицом многое пережившей пожилой женщины, с по-южному загорелой кожей и осветлёнными волосами, трогательно косящая - была уже заранее в униженном положении. Она была «второй женой» СС при действующей первой, - одна в Москве, другая - сперва в провинции, куда когда-то приехал молодой, талантливый и неотразимый дирижер, потом - в поездках. Однажды в эти дни у неё от нервов случился типун - я не знал, что так бывает. Она два дня не могла распухшим языком говорить, температурила, но пела хорошо, почти не было заметно проблем с дикцией. Секреты мастерства.
А после ксендзы принимали нас за столом зело радушно, поскольку русские ещё не успели наводнить рынки, вызывали ностальгические симпатии, и потом, поляки ещё не забыли по-русски.
СС внимательно следил, чтобы за столом все брали поровну и ругался, если кто-то съедал весь джем или вкусную колбасу, - прямо при хозяевах, это был ещё один повод для очаровательного скандала. Монахи улыбались и шли за припасами. Эта компания исследовала на каждом шагу пределы их терпения и понимания, и католики были на высоте, я навсегда их зауважал.
«А можно мы у вас ещё три дня поживём?». Этот вопрос нагло и неожиданно был мною задан в третий (!) раз настоятелю крупного монастыря во время сытного общемонастырского обеда. Тот вскакивает из-за стола - он не может себе позволить сидеть, если с ним разговаривают стоя, смущенно вытирает салфеткой губы, понимает, что это опять те русские музыканты и уважительно говорит - да, конечно, будем очень рады.
Я был невероятно тронут. Что он, не видел, что мы музыкальные террористы, корсары? Не видел наши наглые цыганские глаза? Видел. И всё же искренне считал про нас «Кто поёт, молится дважды».
Откуда такие люди на земле?
Но нам действительно негде было ночевать. Мы с утра до вечера, разбившись по парам, «рыскали» по храмам, пытаясь договориться о концерте или дальнейшем ночлеге. И многие более земные клирики проницали, что мы за «религийный зеспул» и насмешливо-благожелательно отказывали.
Злость и агрессию мы встретили за всё время поездок всего дважды. Ну, когда при слове "русские" захлопывалась дверь. И ещё, сильно позже, после гибели президентского самолёта, возле одного из тысяч уличных алтарей со свечками и фотографиями погибших, услышав русскую речь, на нас стал кричать пьяный. Его заткнули и оттащили другие поляки.
Почти каждый день - новый город: Бяла Подляска, Седльце, Варшава, Лодзь, Ловичь, Плоцк, Влоцлавек, Торунь, Ольштын, Быдгошчь, Эльблонг, Гданьск и т. д. Я влюбился в страну и в ее язык.
Весной я приезжал к СС в гости - обсудить следующую поездку. Он построил дачу в Подмосковье. Это были три странные башни, две кирпичных и одна из всего на свете - брёвен, досок, старых окон, сваренных труб и т.п., претендовавшие в целом на мрачный средневековый облик, замок, который он задумал и построил в одиночку по собственным наброскам ручкой на клочке листка в клеточку. Когда появлялись деньги на кирпич, он пристраивал ещё один этаж к одной из башен и останавливаться был не намерен. Пока жить можно было только в небольшой покупной бытовке рядом. Через год сосед, зарившийся на участок, сжёг там всё, что мог, но, думаю, СС не сдался.
…
Следующую программу мы отрепетировали заранее и исполнили у католиков на Лубянке, в 2000 году. Я выбрал название - "Magnificat" - вместо фантастических "солистов московской филармонии" и странных "Трубадуры-Менестрели", как СС писал на афишах в 1999.
"Величит душа моя Господа", разве не этим должен заниматься - по большому счёту - даже бандитский зеспул. Ну хотя бы названием своим.
СС вроде бы приехал на вокзал с чемоданом, но в поезд с нами не сел. У него были другие планы. Он считал, что стал стар для корсара.
Так я стал паном директором.
---------------------------------------------------------
Дальше из дневника.
"Разъезды по милой Польше и пеньё каждый день в костёлах - оно сладко. Что в довесок? Нервы с организацией, сюрпризы на каждом шагу: из-за недопонимания языка, незнания местных особенностей мы всё время уезжали не туда или не оттуда, кто ноты забыл дома, кто напился, прима взбрыкнула и уехала раньше на неделю конца поездки, меццо влюбилась по уши в поляка и выпала за грани реальности, и всё такое. Это тяжело и весело, через минуту после каждого удара становится смешно, только морщин всё больше, я уж весь морщинистый."
…
Кстати та самая «Поуши» в результате осталась в Варшаве и вышла замуж за органиста. Потом мужа поменяла, родила ребёнка и открыла с новым мужем семейный антикварный магазинчик "Antyki i Pizdryki" (переводится как "антиквариат и всякая фигня"), время от времени даёт концерты и уже на хорошем польском мастер-классы «голосоиспускания», Emisji glosu.
В Италии была та же история.
"…а что я хотел, когда набрал в команду одних девок? Они заняты, конечно же, итальянцами, которых я уже чуть не палкой отгоняю.
Один чернокудрый, хорошенький, как ангел, Лука, кстати, всё норовил на ночь с нами в монастыре остаться, и вот в полночь, сняв обувь, чтобы не спугнуть, я бегаю по 5-этажному монастырю и по горячему шёпоту ищу эту парочку, нахожу, сажусь рядом и объясняю.
- Luca! Non puoi stare qui. Ты не можешь тут остаться. Ho permesso - я обещал настоятелю, что никого кроме нас здесь не будет, пойми!
- Ma perque? (Но почему? )
Этот диалог повторяется 110 раз, наконец он вскакивает и с совершенно бешеным лицом несётся к высоченной монастырской стене - ворота уже закрыты, ключ у меня, но он не хочет ждать, как кошка взлетает наверх и в тишине слышен грохот падения уже там, за стеной. Я знаю, в таком горении ничего с ним не случится. Будет спать в своем крошечном стареньком жуке-Мерседесе на соседней улочке и выйдет безумствовать с утра - как на работу.
Виолончелистка печально говорит - "три дня не могу ему объяснить, что меня ждет парень в Москве…"
И так каждый день - истории, автобусы, скандалы, поезда, званые в честь нас вечера.
И вот, приехав, я наконец пытаюсь от суеты вернуться к себе, вспомнить кто я, чего я хочу, посмотреть, что мне снится…
Сон
За рубежом.
Снимаю на видео почти круговую панораму - макдак, какие то магазины, и вот - она - старинная церковка средневековая, вся в ажурной лепнине - головы святых,
какие-то сцены.
На входе амфитеатром расположилась скульптурная группа, комическая зверо-человечья компания, смотрят на входящих с любопытством, шепчутся. (бронза?)
Басни Крылова? Булгаков?
Поднимаюсь вдоль этой группы по лесенке-входу. Там дальше картины и - лепная голова Пушкина - он ведь тоже писал об этих существах - в Пиковой даме, кажется.
У алтаря музыканты. Они играют что-то смешное. Люди, ожидающие на скамеечках службу, смеются.
Оркестрик закольцевал назойливый музыкальный мотив, слова такие:
«А не повторить ли нам такт?
Всё-таки он не хуже других…
Разве это плохо - что-то повторить?
Я так просто балдею…»
- поют всё, что в голову придёт.
Доиграв, они раскладывают на полу какие-то открытки - наверно для хора, который будет петь на службе.
----------
Страничка Мои проекты
Комментариев нет:
Добавлять новые комментарии запрещено.