Сон
Колония для несовершеннолетних. Они сделали из куска гнилого поролона гармошку. Я пробую - она играет несколько нот, я не понимаю как!
Это повышает их статус. Раньше они были просто «заслуженные» (долго в колонии), а теперь «музыканты» (я вижу штамп на деле с фото).
В одно время часто стали встречаться в снах символы безрадостной несвободы - зона, детский дом, преследование полиции. Тюрьма, колония, насилие, побеги, стрельба – довольно жарко было там, в моём подвале…
В транспорте начал взахлёб перечитывать Шаламова. Дочитываю один рассказ, сразу начинаю другой, как от догорающей сигареты нервно прикуривают следующую.
Вот об этом и пойдёт рассказ.
Взрослую жизнь определяет детство. В моём случае тоже. Я думал - всё, что было, прошло и исцелилось, переросло, я давно другой человек, несколько жизней отделяют меня от детских страданий и т.д.
Сны заставили вспомнить всё ещё раз, записать, пережить снова.
Мрак в школе стал сгущаться примерно тогда же, когда я из русской школы в Алжире, где учился первые 2 класса, приехал в сельскую школу в Салтыковке. Больше классу к 4-му, когда мальчики переходят в другой биологический «режим».
Я оказался по школьной иерархии в самом низу - понять причины очень важно, но это отдельный большой вопрос, потом.
Доказать что-то кулаками не выходило, я каждый раз бился и злился и рвал и метал, но оказывался на земле. Дело было также и в слабой физической форме, было видно, что я легкая добыча.
Проведя детство среди игрушек, весь в своём мире, первые годы школы в Алжире, среди детей научных работников, я был совершенно по Руссо парень, чистая природа, никаких масок. Я помню. Думаю, на лице было неистребимое выражение мечтательности и лучезарности какой-то. Наивность и собачья вера в людей, на грани придури. Но парни в грани не вникают, я и был для них придурок, что они почти ежедневно мне ярко и болезненно демонстрировали.
---
Р. встречал меня раз-другой в неделю на пути из школы домой возле «керосинки» (белёный кирпичный домик, где продавали садовую утварь и керосин в разлив). Из гордости я не менял маршрут, но этот кусочек дороги до поворота был мучительным гаданием: встречу или нет? Странно, но иногда он снова оказывался там, как будто ждал меня. Тогда он сразу расплывался в улыбке и ждал пока я подойду. Если я делал вид, что заинтересовался чем-то у дороги, неторопливо шел сам. Ему нужно было одно - пара глупых фраз и удар в лицо. Один или два. Ему было 15-16, он наслаждался моим страхом, растягивая удовольствие, потом отрабатывал удар, всегда неожиданный и мощный, и спокойно уходил.
Чем я притягивал таких людей?
Может быть разыскать его сейчас, почти через 30 лет и спросить?
Однажды, уже года через два после первых встреч, родители всё-таки допытались, почему у меня снова разбито лицо, отец ходил к нему «поговорить». Теперь я встречал его реже, он говорил со мной очень агрессивно и сыпал угрозами, но не трогал.
Народ из старших классов любил мне настучать по физиономии в связи с особым знаменитым по школе курьёзом: я не злился, когда били, и продолжал улыбаться.
«Пытки» чаще всего были в школьном туалете, было время, когда я делал все, чтобы не ходить туда на перемене, и меня приходилось туда нести. Драму нужно было растянуть на 10 или 20 минут (большая или маленькая перемена), оставив мне пару минут на приведение себя в порядок, чтобы учитель ничего не увидел. Это было особое искусство. Сначала поскалиться, поизмываться словесно и, когда время выходит, закончить несколькими неожиданными ударами в лицо - аккуратными, чтобы не оставить особого следа, разбить, но не сильно. Чаще всего это был В. , иногда с кем-то из одноклассников. Мои одноклассники не вмешивались, в лучшем случае утешали потом. В худшем - копировали тех, старших. Жаловаться было нельзя. "Настучать" - значит стать вне общества, презираемым и ненавидимым всеми.
И более всего их забавляла моя реакция. «Ну чего ты лыбишься, идиот, я же сейчас ещё врежу», а я реву конечно одним глазом, потому что больно и безумно неприятно, а другим улыбаюсь, потому что
1) ситуация очень смешная - то что можно так взять и врезать кому-то, захотеть сделать другому плохо, ведь он в принципе нормальный парень, в другую минуту можно у него 8 копеек на коржик попросить, у него мама в магазине работает (тогда это было синонимом понятия богатый человек), или поговорить по-взрослому о чём-нибудь, и вот сейчас - такой бред.
2) Сейчас эта глупость закончится, потом два урока и я домой побегу, там солнце уже сильное, на Октябрьской уже всё течёт, можно прорывать каналы, запускать щепки с парусами. Сказать я всё это не мог, конечно, я вообще не очень разговаривал тогда, просто улыбался, и мне было и плохо и хорошо одновременно, временно плохо и безвременно хорошо.
Быть может, я решал в это время вопрос именно о "подлинном мире". Какой подлинный - внутренний или школьный?
Потому что бьющий кулак я тоже воспринимал, как, вообще говоря, иллюзорный, несмотря на боль.
Потому что во внутреннем мире, в мире моих мыслей кулак не оставляет следа.
Его - ни кулака, ни хозяина - там, т. е. в том, что реально, как бы нет вообще. И это тоже вызывало мой смех: он ведь бьёт, старается, а на самом деле он не очень-то и существует. Потому что его действие не имеет смысла. А существенны только смыслы.
Что касается В. , то и он иногда при встрече вел себя просто и приветливо, был симпатичен. Иногда прямо тут же переключался, платок даст, скажем, кровь и сопли вытереть, скажет что-нибудь ободряющее. Это совсем сбивало меня. Какой бес на него нападает, что он начинает просто так пытать меня?
Сейчас мне приходит в голову мысль, что в колонии мне грозила бы роль опущенного (или инвалидность). Что позиционная игра подразумевала обязательный в ещё более жестких мужских группах сексуальный контекст. Кажется, перед ударом было требование типа «скажи «я-мудак», чего я, конечно, ни за что не хотел делать, просто потому, что я вообще не терпел и не употреблял никогда бранных слов, иначе, чем для языковой игры.
А может быть от более определенных домогательств меня спасало наличие доступной девушки. Помню, как в школьной раздевалке В., не обращая на нас внимания, привычно тискает ее грудь. Иногда во время уроков она уводила с собой всю компанию к заброшенному участку, я по общему особенному выражению глаз понимал зачем, об её подвигах ходили слухи.
II
Сон.
Вижу, как девушку рвет у школьного забора в снег.
Когда подхожу, это уже парень. Он давно болен. Крупный, черты лица раздуты.
Говорю: «Не торопись жить, сначала надо до конца выздороветь. Потом заведёшь себе подружку»
Парень что-то грубо говорит девушке, что была рядом.
Говорю: «Не стоит выплескивать негатив, мы ведь сами не подарки, - прикинь, каким ты выглядишь со стороны - просто тупое чудовище.» Парень зло косится, но внимательно слушает.
Колония для несовершеннолетних. Они сделали из куска гнилого поролона гармошку. Я пробую - она играет несколько нот, я не понимаю как!
Это повышает их статус. Раньше они были просто «заслуженные» (долго в колонии), а теперь «музыканты» (я вижу штамп на деле с фото).
Сон:
Репортаж из тюрьмы («в кадре» коридор моей школы). Зек на камеру рассказывает, где он прятал сделанный по заказу паспорт. В коридоре снуют вооруженные охранники с овчарками. Да, думаю, зрителю кажется, что он в охотку рассказывает, вся «оперработа» осталась за кадром.
В транспорте начал взахлёб перечитывать Шаламова. Дочитываю один рассказ, сразу начинаю другой, как от догорающей сигареты нервно прикуривают следующую.
"На зоне" я был раза три,
в 2004-2008 г.г. - приезжал со школьными концертами-спектаклями (с
подростками) в колонии для несовершеннолетних. В двух из них, в лен-области
и в Неаполе (даже так) у нас было "совместное творчество" на
пару-тройку дней общения.
И вот, просыпаясь после очередного сна про зону, я
долго не мог отделаться от чувства, что "психологически" я живу на
зоне. Не потому что "страна такая". По внутренней совокупности
обстоятельств.
Это может показаться странным. Те годы - ужас, земной ад. Как возможно переживать это сейчас, в благополучное и сытое время, без тюремного прошлого?Вот об этом и пойдёт рассказ.
Взрослую жизнь определяет детство. В моём случае тоже. Я думал - всё, что было, прошло и исцелилось, переросло, я давно другой человек, несколько жизней отделяют меня от детских страданий и т.д.
Сны заставили вспомнить всё ещё раз, записать, пережить снова.
Мрак в школе стал сгущаться примерно тогда же, когда я из русской школы в Алжире, где учился первые 2 класса, приехал в сельскую школу в Салтыковке. Больше классу к 4-му, когда мальчики переходят в другой биологический «режим».
Я оказался по школьной иерархии в самом низу - понять причины очень важно, но это отдельный большой вопрос, потом.
Доказать что-то кулаками не выходило, я каждый раз бился и злился и рвал и метал, но оказывался на земле. Дело было также и в слабой физической форме, было видно, что я легкая добыча.
Проведя детство среди игрушек, весь в своём мире, первые годы школы в Алжире, среди детей научных работников, я был совершенно по Руссо парень, чистая природа, никаких масок. Я помню. Думаю, на лице было неистребимое выражение мечтательности и лучезарности какой-то. Наивность и собачья вера в людей, на грани придури. Но парни в грани не вникают, я и был для них придурок, что они почти ежедневно мне ярко и болезненно демонстрировали.
---
Р. встречал меня раз-другой в неделю на пути из школы домой возле «керосинки» (белёный кирпичный домик, где продавали садовую утварь и керосин в разлив). Из гордости я не менял маршрут, но этот кусочек дороги до поворота был мучительным гаданием: встречу или нет? Странно, но иногда он снова оказывался там, как будто ждал меня. Тогда он сразу расплывался в улыбке и ждал пока я подойду. Если я делал вид, что заинтересовался чем-то у дороги, неторопливо шел сам. Ему нужно было одно - пара глупых фраз и удар в лицо. Один или два. Ему было 15-16, он наслаждался моим страхом, растягивая удовольствие, потом отрабатывал удар, всегда неожиданный и мощный, и спокойно уходил.
Чем я притягивал таких людей?
Может быть разыскать его сейчас, почти через 30 лет и спросить?
Однажды, уже года через два после первых встреч, родители всё-таки допытались, почему у меня снова разбито лицо, отец ходил к нему «поговорить». Теперь я встречал его реже, он говорил со мной очень агрессивно и сыпал угрозами, но не трогал.
Народ из старших классов любил мне настучать по физиономии в связи с особым знаменитым по школе курьёзом: я не злился, когда били, и продолжал улыбаться.
«Пытки» чаще всего были в школьном туалете, было время, когда я делал все, чтобы не ходить туда на перемене, и меня приходилось туда нести. Драму нужно было растянуть на 10 или 20 минут (большая или маленькая перемена), оставив мне пару минут на приведение себя в порядок, чтобы учитель ничего не увидел. Это было особое искусство. Сначала поскалиться, поизмываться словесно и, когда время выходит, закончить несколькими неожиданными ударами в лицо - аккуратными, чтобы не оставить особого следа, разбить, но не сильно. Чаще всего это был В. , иногда с кем-то из одноклассников. Мои одноклассники не вмешивались, в лучшем случае утешали потом. В худшем - копировали тех, старших. Жаловаться было нельзя. "Настучать" - значит стать вне общества, презираемым и ненавидимым всеми.
И более всего их забавляла моя реакция. «Ну чего ты лыбишься, идиот, я же сейчас ещё врежу», а я реву конечно одним глазом, потому что больно и безумно неприятно, а другим улыбаюсь, потому что
1) ситуация очень смешная - то что можно так взять и врезать кому-то, захотеть сделать другому плохо, ведь он в принципе нормальный парень, в другую минуту можно у него 8 копеек на коржик попросить, у него мама в магазине работает (тогда это было синонимом понятия богатый человек), или поговорить по-взрослому о чём-нибудь, и вот сейчас - такой бред.
2) Сейчас эта глупость закончится, потом два урока и я домой побегу, там солнце уже сильное, на Октябрьской уже всё течёт, можно прорывать каналы, запускать щепки с парусами. Сказать я всё это не мог, конечно, я вообще не очень разговаривал тогда, просто улыбался, и мне было и плохо и хорошо одновременно, временно плохо и безвременно хорошо.
Быть может, я решал в это время вопрос именно о "подлинном мире". Какой подлинный - внутренний или школьный?
Потому что бьющий кулак я тоже воспринимал, как, вообще говоря, иллюзорный, несмотря на боль.
Потому что во внутреннем мире, в мире моих мыслей кулак не оставляет следа.
Его - ни кулака, ни хозяина - там, т. е. в том, что реально, как бы нет вообще. И это тоже вызывало мой смех: он ведь бьёт, старается, а на самом деле он не очень-то и существует. Потому что его действие не имеет смысла. А существенны только смыслы.
Что касается В. , то и он иногда при встрече вел себя просто и приветливо, был симпатичен. Иногда прямо тут же переключался, платок даст, скажем, кровь и сопли вытереть, скажет что-нибудь ободряющее. Это совсем сбивало меня. Какой бес на него нападает, что он начинает просто так пытать меня?
Сейчас мне приходит в голову мысль, что в колонии мне грозила бы роль опущенного (или инвалидность). Что позиционная игра подразумевала обязательный в ещё более жестких мужских группах сексуальный контекст. Кажется, перед ударом было требование типа «скажи «я-мудак», чего я, конечно, ни за что не хотел делать, просто потому, что я вообще не терпел и не употреблял никогда бранных слов, иначе, чем для языковой игры.
А может быть от более определенных домогательств меня спасало наличие доступной девушки. Помню, как в школьной раздевалке В., не обращая на нас внимания, привычно тискает ее грудь. Иногда во время уроков она уводила с собой всю компанию к заброшенному участку, я по общему особенному выражению глаз понимал зачем, об её подвигах ходили слухи.
II
Сон.
Вижу, как девушку рвет у школьного забора в снег.
Когда подхожу, это уже парень. Он давно болен. Крупный, черты лица раздуты.
Говорю: «Не торопись жить, сначала надо до конца выздороветь. Потом заведёшь себе подружку»
Парень что-то грубо говорит девушке, что была рядом.
Говорю: «Не стоит выплескивать негатив, мы ведь сами не подарки, - прикинь, каким ты выглядишь со стороны - просто тупое чудовище.» Парень зло косится, но внимательно слушает.
Многие детали сна заставляют вспомнить одну историю.
7й класс. Тогда мой школьный друг был влюблен в девушку с редким именем И. , что жила неподалеку от моего дома. Как то мы пришли к ней на день рождения - только мы вдвоем, не помню почему, и она поразила меня невиданным тогда (нездешним, за-ру-беж-ным) белым вечерним платьем и манерами, которыми мне показались очень изысканными - спокойная и полная достоинства, без претензий, простая, искренняя и - умная. Это было в резком контрасте не только с ее классом, где задавали тон... другого рода девушки и гопники, очень скоро после школы получившие первые сроки, но и даже с атмосферой её дома, где, не умолкая весь день, кассету за кассетой сверкающий никелем дорогущий магнитофон Hitachi не только на весь двор, но и через рощу аж до железной дороги транслировал тупые и скабрезные песни «эмигрантов».
Мы мило говорили до вечера у нее в комнате за совсем легким столом - что-то вроде лимонада, торта и орехов, а потом пошли гулять по первому густому снегу, она всё в том же белом платье, накинув пальто. Что-то пробудило меня в этот вечер. Я как будто в первый раз видел снег, дышал неожиданно морозным чистым воздухом, всё удивляло и волновало меня. Ее ухоженные и так затейливо прибранные длинные волосы. Я никогда не был так близко к взрослой девушке, которая охвачена влюбленностью (к моему приятелю), близостью любимого, когда еще ничего не сказано, только оба сходят с ума. Мы много смеялись, бегали, говорили высокопарно, рассказывали истории. И я тоже! У меня все получалось на этой общей волне, я чувствовал, что лишний и в то же время нужен им, потому что они боятся остаться одни, и мне было хорошо с ними.
Бесспорно, я ревновал к моему другу, мне хотелось быть способным так же смело и легко говорить с этим прекрасным существом, хотя я знал, что это невозможно. В обычной обстановке вплоть до 19-20 лет я вообще не мог сказать ни одной фразы на отвлеченную тему рядом с девушкой, я уходил в себя. Я умел только отвечать на вопросы или - с большим трудом - вопросы задавать. Позже я нашел вариант - рассказывать о себе. Но если это становилось скучно, я замолкал наглухо и начинал безмолвно страдать от своей тупости.
Я не посмел в нее влюбиться, мы часто возвращались из школы втроем, и приятель мой, Н., уже просил меня заранее у ворот прощаться с ними и оставлять их наедине. На следующий день под большим секретом рассказывал, был ли поцелуй и т. д.
Так вот о заборе: в один прекрасный момент выяснилось, что тот самый В., который любил меня помучить в туалете, добивается взаимности от той же девушки. И он узнал о том, что у неё есть парень на класс младше.
Разбираться он почему-то пришел ко мне, он требовал, чтобы я подтвердил, целовались они или нет. В спортивном зале экзекуцию я выдержал. В. пообещал после уроков продолжить.
Он дождался нашего выхода из школы и потащил меня к тому месту у забора. Мой приятель стоял рядом, помогал отряхиваться каждый раз и что-то говорил примиряюще, защищать меня он не смел, В. был крупнее и входил в довольно серьёзную компанию отморозков. (Через год-два и мой друг присоединился к ним). В. еще не бил, только вминал меня с размаху в забор, а я уже был в соплях, слезах - смесь гнева, отвращения, страха, кричал, что он ничего не добьется, пусть спрашивает у Н. Но у В. Был другой план. Тронуть Н. он не мог, его отец был зам. начальника местной милиции, с которой и у В. и у его родителей и так были сложности.
Пойдём подальше от школы, сказал тогда В., и доволок меня до переулка. Там уже и Н. стал говорить - да скажи ему, пусть отстанет. А у меня все это время перед глазами были мучительно светлые мои грёзы о высоких чувствах и какой-то другой, взрослой и благородной жизни. После пары ударов, крови, я сказал то, что требовалось, терпеть дальше было глупо, останавливаться тот не собирался. Он бил по лицу, я боялся и за лицо и за голову, которая так часто - до смешного - была бита, царапана, разодрана в детстве. В. положил лапу на плечо Н., приобняв, и они пошли уже беседовать вдвоем - без драки.
Не знаю, о чем они договорились, меня это не касалось. Кажется, Н. девушку «уступил». Ему не хотелось стать такой же, как я, игрушкой в руках старших.
Я чувствовал мерзкое унижение и чувствовал, в сотый раз, что нет ни дружбы, ни чести, ничего этого нет и никому не нужно, что я не понимаю никого, не хочу с ними иметь ничего общего и могу быть только один.
Впрочем, что-то меня притягивало к Н., он единственный из парней почти не проявлял ко мне злобы и жестокости, потому очень скоро я снова проводил время с ним. Впрочем, расстались мы после его второй, якобы случайной, попытки покалечить меня. Сперва он столкнул меня с дерева, и я поверил, что мне показалось. Через полгода заехал камнем в голову до сотрясения. И тогда до меня дошло. Заметка о том, что ему дали 25 лет за ряд заказных убийств попалась мне в сети уже лет через 15 лет после школы. Такие вести оглушают, как в античной трагедии, как это можно принять?
---
Сон:
Моя детская школа. Я директор. Я признаю одного парня аморальным и объявляю персоналу своё решение - он умрёт. Все сожалеют, но "что делать".
Раздевалка возле спортзала, осужденный лежит на столе вниз лицом, под лопаткой нарисовано вишнёвое пятнышко. У меня есть способ лишения жизни без следов на теле.
Входит персонал. Говорят, там на улице возмущенные активисты: школа закрыта, а они видят, как мы тут ходим. Приказываю вооружиться палками.
Активисты врываются в школу и обезоруживают нас. Обыскивают помещения, сейчас найдут того парня и все всё узнают.
Фантазирую в отчаянии, как выхватываю пистолет и, угрожая им, выбегаю из школы, как подъехала бы за мной машина. Тяжело просыпаюсь.
Ещё сон:
В Салтыковке банда убивала детей, причинявших зло птицам. Ребёнок замахнётся на воробья - и всё, пропадает. Даже своих детей убивали.
Вообще очень существенной частью моей реальности тогда были зло и страдание. У моих одноклассников был культ насилия. В вожаках были те, кто мог делать самые страшные вещи, которые испугали бы тех, кто послабее нервами.
Помню сцену в лесу, когда мы с другим моим «другом» наткнулись на упавшее гнездо с птенцами. Он не задумываясь, с какой-то радостью на лице наступил на него, я, кажется, заплакал и стал спорить с ним. И когда он нашел рядом еще птенца, и я почувствовал, что только от меня зависит, будет он жить или нет, я вцепился в руку, унижался, попытался силой отнять птенца, сразу понял, что нельзя, он его раздавит в одну секунду. Тогда я пригрозил, что я никогда не буду больше его другом, не буду разговаривать с ним, для меня это была чрезвычайная резкость. Моя серьёзность ему передалась, он сказал, что ему плевать на это, положил птенца под какую-то железную решетку и прыгнул сверху. Этого я не мог понять. Это было торжество абсурда. Именно это меня мучило. Что мир весь состоит из таких поворотов, которые я не могу понять, которые лишены смысла.
Что не возьми, все абсурдно.
От одного рассказа о вечеринке, когда все взахлеб рассказывали, перебивая друг друга, что было, у меня до сих пор все немеет внутри. Речь шла об изобретательном и удалом групповом изнасиловании двух школьниц, которых зазвали «в гости».
Будущее этих парней оказалось таким же страшным. Многие прожили еще только 5-10 лет. Скажу про кого слышал. Двое разбились на мотоцикле в пьяном виде, один из них вместе со своей девушкой. Ж. умер от удара ножом в живот. Мой другой мучитель А., бурят, хотя очень неоднозначный парень, он бил жестоко, поскольку я постоянно нарушал какие-то негласные правила, скорее всего, даже всем видом своим - но он единственный умел разговаривать со мной подчёркнуто уважительно, - скоро умер от цирроза печени. Водка и трава.
В., когда я видел его в последний раз, обезображен и вызывает страх и жалость своим видом. Он был красивый наверно парень, но – кажется, это называется слоновая болезнь, он очень вырос, все тело раздулось и маленькая голова на шее с морщинами и мешками под глазами выглядит очень страшно. Он продает все на том же маршруте от школы к дому шашлыки и сосиски в тесте, и я постарался обойти его столик подальше. А вдруг он меня узнает? Как я смогу во взгляде скрыть свой ужас?
Того, кто убил птенца, я встретил лет через 10. Он был многословен, философствовал, рассказывал что-то о прочитанном из Шопенгауэра и Ницше, о доставке невероятной травы из Туркменистана, о том, что он способен контролировать свое увлечение героином. Слушать было страшно. Было слышно, что он собою очень горд, а всё вокруг презирает предельно. Совершенная тьма внутри, без просвета.
Чувство собственного достоинства мне пришлось собирать по кусочкам после 8го класса, когда все мои «надзиратели» разбрелись по ПТУ. Тогда эти удары были слишком катастрофическими, они уничтожали мой мир. Я закрывался от них как мог. Только сейчас я могу пережить и ощутить в себе эти ямы и чёрные дыры как неизбежную часть меня, как часть пневмы, как устройство моего зрения.
Второй важный момент: как в моей душе ничего не испарилось, так не ушло из общей жизни то, что выступило на поверхность в годы репрессий. Нынешние истории Серебрякова и Малобродского, Дмитриева, десятков других бедолаг - самый простой пример. В области служб контроля и безопасности царит всё тот же дух ненависти к индивидуальному, презумпция виновности, бумажка и решение «органов» всегда важнее человека. От этой «всечеловеческой природы» нас спасают - кроме культуры - только греческие изобретения - законы, институты, которые худо-бедно держат «сильного» в рамках. Всё прилично в центре, на ярком свету, на параде, но в каждом углу, где магнитное поле не срабатывает, цветёт зона.
Но бог с ним с государством, грустнее думать о том, что мир Шаламова - это обычный нормальный человеческий мир. Только маски сняты, всё обнажено. «Проверка зоной». Дети - точные приборы, которые снимают с взрослых их интенции, способ действий и разыгрывают его сами.
Я часто думаю глядя на людей - если нас ждёт новая социальная деформация, обнажение волчьих инстинктов, как проявит себя моя подруга, моя сестра, мой знакомый. Кто предпочтёт умереть, кто ссучится? Когда другого выбора не будет. Никогда не угадаешь. Как в «Голодных играх».
Каждая семья, если знать ее близко - очередная история крушения благих пожеланий. Человек, такой хороший для дальних, умница, оказывается палачом ближнему и своим детям.
Думаю, если бы, например, мои родители это понимали, они бы не были так беспечны и слепы, видели бы во мне человека со своей волей, а не часть их тела, которой надо шевелить по своему разумению. Слепота в этом вопросе требует наличия, как и на зоне, механизма подавления. Помню, скажем, ожоги резинового провода на спине лет в 12 - мать была истерична и моё сопротивление ее воле могло спровоцировать срыв в какое-то бешенство. И всё-таки, в сравнении со школой дома была «командировка» по шаламовским меркам, - бригадир лютует, зато ни собак, ни конвоя.
Мы несём зону в себе (как хорошо, что не только ее). Но чувства погребены, парадный лоск на портрет семьи наведён, у всех «нормальные отношения». Только сны странные.
Наверно лучше, если дно всегда перед глазами.
Комментариев нет:
Отправить комментарий