Я всегда загромождал полки книгами, даже не будучи в силах не то чтобы вступить с ними в диалог, а просто вспомнить спустя время после прочтения, о чём там конкретно шла речь. Вместо памяти у меня... что-то другое. Книги стоят рядом как иконы, как символ иной жизни, в которой и у меня есть возможность быть понятым, «прочитанным». И рядом с их красноречием, глубиной, остроумием меня всегда мучает чувство собственной немоты.
Когда иная книга вновь открывается, берётся за меня всерьёз, то, пока длится чтение, длится полная смысла и напряжения жизнь. Как на искусственном дыхании, «вдуваемом» автором.
Потому
ли, что книга - найденный им ключ к себе? По сходству нашему, этот ключ отчасти
открывает и нас. Во всяком случае нам передаётся это чувство целого, как фантом
в несуществующем ЕЩЁ органе. Эти глаза - глаза автора, это сердце - его сердце,
но не в силах раскрыть, разлепить свои, мы пользуемся чужими, пока «течёт» или
«тлеет» ткань книги. Книга закрыта, и ещё есть сладкий «остаточный эффект»,
чужой орган ещё работает, мы переводим его взгляд на свою немую, больную,
бессвязную жизнь, и она от широты авторской души тоже кажется читаемой,
внятной. Но стоит отвлечься, и скоро снова обнаруживаешь себя в тумане, том,
что у Высоцкого: «выучи намертво, не забывай…».
Да что читатель, также, поди, и с автором. Есть некий дух, с которым он грешит, составляя труд (вдохновение - оно ведь это и значит), его глазами видит, его шуткам смеется, но время неписанному контракту истечёт, кровь была дана и будет отобрана, и былой автор становится собственным привидением, его выселили из построенного замка.
Так мне приятнее предполагать - что и им, счастливчикам, достаётся.
Сон «Без памяти»
Я объясняю коллеге: тот, кто меня ранил в плечо,
только замазал краской рану (рядом лежит баночка гуаши - лазурь) и ушёл.
А мозг усох? - спрашивает он.
Отвечаю, что не знаю, что долго лежал без памяти. Надеюсь, нет.
Иду во флигель, поднимаюсь на чердак. Там разруха, течет вода по ближней стене.
Холодно, неуютно.
Как же я жил здесь, пока был без памяти, где спал?
Пол чердака сохранился только по периметру, внизу видна большая комната, там
остатки спальни, кровать. Спрыгиваю туда. Кровать завалена бельем, одеялами -
очень много лет назад. Всё покрыто слоем пыли. Но если белье развернуть, оно
чистое. Вытряхиваю одеяло, забиваю им дыру в кровати, теперь будет ровно.
У кровати ветхие книжные полки. Как было бы здорово про всё на свете забыть,
лечь тут и читать. Старые издания: Гёльдерлин, Гёте, Киплинг, Робинсон.
Мозг усох - это явно из Сервантеса, про Дон Кихота: "...и вот оттого, что он мало спал и много читал, мозг у него стал иссыхать, так что в конце концов он и вовсе потерял рассудок».
Тема книг в
начале и в конце.
Интересно
подумать о наборе авторов на полке. Сошедший с ума «высокий классик»,
воскрешавший греческий дух, взыскавший единения с природой, Гёльдерлин, рядом
ещё созвучный немец-поэт, символ духовной силы и здоровья, «олимпиец», потом
неожиданно Киплинг - тоже поэт, но прежде всего, автор Маугли, истории о
выживании ребёнка в диком лесу, и, наконец, Робинсон, смесь Стивенсона и
Робинзона Крузо (и немножко Теннисона с морской темой), что отсылает к острову
сокровищ и острову (опять-таки), ставшего местом выживания в дикой природе.
Кстати, и там был персонаж, потерявший память - матрос на соседнем острове.
Диапазон от духовной высоты и книжной мудрости до выживания в природе, когда нужно установить отношения с дикими зверями и сохранить в плену у равнодушного моря память (зарубки Робинзона) и «человеческий облик», не сойти с ума.
Ранил в
плечо. Почему именно плечо? Плечо нужно для удержания тяжести, ноши. Подставить
плечо. Плечо рычага. В детстве так изображали посвящение в рыцари - ударяя по
плечу. Кто же этот кто-то, ранивший (посвятивший) и бросивший меня без памяти с
усыхающим мозгом? Судя по краске, он имеет отношение к небу, к духу.
Замазывают
краской отпиленную ветку дерева (как плечо). Или в случае прививки дереву иной
«культуры».
Похоже, речь,
хотя отчасти, и идёт о болезненной книжной прививке.
*
До
университета рядом со мной не было никого, кто мог бы быть проводником в мир
культуры. Скажем, моя бабушка, швея, из крестьянской семьи, прошла 4 класса
колхозной школы, знала наизусть и часто читала мне 1ю главу Онегина и
Конька-Горбунка, ничего больше. Родителям и в голову бы не пришло запоминать стихи – это
ведь не имеет отношения к жизни. Книги отца - словари французского, грозные кирпичи физики и математики.
В школе я
существовал исключительно в мире чувств и ощущений. Только уже около 8го класса
я совершил волнующее открытие: вместо того, чтобы учить параграф учебника
наизусть, можно его - понять, а потом рассказать другими словами! Теперь у меня был способ избежать этого унылого насилования памяти.
Выходило,
что я сам имею отношение к мыслям, которые могут удерживать в целые страницы: стихотворения,
чувства героя, битвы и всё такое. Что я (какая дерзость для двоечника!), как и авторы
учебников, обладаю способностью их воспринимать и порождать. В советском
учебнике мысли и правда было нелегко заметить, их заменяли риторические формулы,
царил безличный оборот.
И я сам стал
писать. Абсолютно безумную пьесу про убийство римского папы, где моей главной
целью было исписать восьмикопеечную тетрадь до конца, волшебную сказку от лица
вороны (я любил её и писал много раз заново, а потом переписал на большой ватман
и повесил на школьной лестнице).
Впервые я
попал в атмосферу, где «пахло» культурой в гостеприимном доме
супругов-геологов. К ним я ходил год как прибившийся член семьи, ужинал с ними,
слушал их разговоры о фильмах и книгах, играл с их девочками, из-за них потом пошел
поступать на геофизику.
И вот во
время первой летней геологической практики я задумал культурный рывок: днём,
расхаживая с группой по горам с молотком и собирая образцы, я учил стихи По на
английском, за каждым словом заглядывая в словарь, а по ночам начал читать
первые «серьёзные книги»: Историю древней Месопотамии (я рассчитал потом дочитать
ВСЁ до наших дней), статью о понятии Структуры во французском структурализме (выбранную
за самый сложный язык) и подаренную мне другом монографию о Гёте Свасьяна.
Монография
оказалась понятной и интересной. С остальными хуже, законспектировав их, я так
и не уловил, что там про структуру и зачем и кому нужна дурацкая Месопотамия.
Но начало было положено. После 20 лет бессловесного существования я попытался сменить курс. Раньше я читал, чтобы длить свой сон - я искал сказочных, героических или фантастических приключений, а если автор останавливал развитие сюжета, чтобы порассуждать, или описать что-то подробно, я морщился и без сожаления листал страницы вперёд. Теперь я пытался читать, чтобы ухватиться за слово как за оружие и - обрести голос. «Я могу говорить» - как в «Зеркале».
Говорить - было очень важно. Каждый вечер я встречался с новыми друзьями в общежитии МГУ. Пили чай, вино, и разговаривали, как птицы, о неземном - о письмах Мандельштама, о киче в искусстве, о качестве переводов Хайдеггера. Вернее, разговаривали остальные, я сидел в углу и чувствовал, что я - тумбочка. Я мог только связать несколько слов о себе - с огромным волнением. А потом весь день ходил, повторял эти слова и прикидывал - умно это было, или не очень, и конфузные ледяные волны проходили через тело. Если было умно и смешно, я шел по коридору или по улице, и смеялся сам с собой снова и снова. Я вообще много смеялся сам с собой, что дома, что на людях, и мучительнейшим образом с этим боролся.
Уже
через год после «Месопотамии» я слушал самые «вкусные» семинары философского факультета:
«Мир» Бибихина, «Ранние фрагменты Гераклита» Доброхотова.
И может быть, это
беда, что я стал упрямо и мучительно вникать в сложные тексты, счёл, что
книжная мудрость - высшее, что доступно человеку, и без нее я ущербен, увечен, -
это привело ко многим недоразумениям, заперло в собственной черепушке, сделало бОльшим
ослом, затворником, занудой, тормозом.
Но в то же время -
сформировало.
У Юнга есть история, как
человек из низов, благодаря своей безумной энергии выбрался в верхние слои
общества, и у него началась горная болезнь. Похожая история случилась и у меня
с книгами, - я никуда не выбрался, но попытался совершить культурное «восхождение»
без проводника и снаряжения и оказался в безвоздушной, слишком разреженной
атмосфере. Слишком многие дальние ландшафты поманили к себе.
Иду через лес. Тут стало шумно теперь, мотоциклы, люди
на тропинках.
Мне звонит парень, что летит в небе на каком-то
летательном аппарате, говорит: «В какой-то момент - ты не замечаешь - а он
(аппарат) забрасывает тебя на 8 или 11 км высоты». Я долго слышу в трубке как
он задыхается. Говорить уже не может. Мне страшно за него.
Когда я вдруг догадался (я ехал с концерта в полуночном, пустом, залитом светом автобусе Ерино-Москва) , что речь идёт обо мне, что это я живу внешне во всё более шумном и людном пространстве, но внутренне - я задыхаюсь в безлюдном космосе, на Марсе, я заплакал. Я обычно не замечаю собственных чувств и живу отстранившись от них, и это тот редкий случай, когда я «ткнулся в них носом» - через сон.
Да, книжная
культура буквально возвышает - отрывая от земли и корней. В той же мере она запутывает
и сбивает с толку, встраивает множество «аппаратов», машин в человека (в частности, оптических машин - мы начинаем видеть вещи и себя определённым образом), которые
мы заглатываем целиком, не переваривая. Обилие машин вокруг в городе -
отражение внутренней реальности, столько же машин снуёт, стучит и сигналит
внутри нас.
Греки, похоже, не изобрели машину, но первые ее описали, а так машины с нами давно, с первым проблеском сознания и первым словом.
Пожиратель книг, сон
в жанре семейной мелодрамы.
Она возвращается домой и видит, что Он валяется под
столом и его рвет - как видно уже долго и без остановки. Он лицом в тазу со
своей рвотой. Она оттаскивает его, выливает таз куда-то. "Брэд! У тебя
аллергия. На что? Ты книжки ел?! Идиот!"
Я понимаю, этот пьяница совсем выжил из ума.
Брэд забирает таз и продолжает устало изрыгать гречку и
куски книг…
Этот сон из тех, что
понятен сразу.
«Поняв, мы выбрали
себя живыми, а если нет, то выбрали себя хроническаи беременными непрожеванным и
неизвлеченным смыслом.» Мамардашвили, ЭМ
Когда-то я часто ел с книгой в руках. Не было супермаркетов как класса, еда в сельмаге была проста - я отрезал ломоть капусты в полкочана, или брал сковороду гречки и шел на диван читать… Гречка, кстати, напоминает о греческой культуре и философии, книги которой составляли одно время добрую половину списка чтения.
Есть
известное место в священном писании, в котором речь идёт о поедании книги.
"8 И
голос, который я слышал с неба, опять стал говорить со мною, и сказал: пойди,
возьми раскрытую книжку из руки Ангела, стоящего на море и на земле. 9 И я
пошел к Ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее;
она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед. 10 И
взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как
мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем. 11 И сказал он мне: тебе
надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих.
"" (Откр. 10: 8-11).
…она в
устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве
моем.
Чтение
книг услаждает, ты чувствуешь полноту и связность мира, свою потенциальную
мудрость, паришь «в горних высях».
И потом откладываешь стопку книг и вываливаешься в свою жизнь, которая теперь на 10 порядков мельче, проще, глупее в твоих глазах. Ты живёшь жизнью не антагониста, но невнятного персонажа, какого-нибудь Смердякова, к которой никак книжные смыслы не приклеиваются, хоть плачь. Вместо связности и полноты - «хаос и космогонИя», как говорил мой приятель. Но ты уже съел книгу, ты знаешь, что полнота есть, как узнал Дон-Кихот, и горечь буквально отравляет живот-жизнь.
Но из
отрывка видно нечто большее о небезопасности и необратимости чтения. Ты получаешь
под залог некий дар, и позже придётся расплатиться так или иначе. Сумасшествием,
например, если он окажется непосильным. Незаметно ты отдаёшь душу.
Очевидна плата тех, кто читает христианскую литературу. «Возьми крест, отвернись от греха и иди за мной». Я, со своей стороны, долго приценивался, понял, что это мне это не по карману, и больше не могу читать православные книги, у меня тут же возникает ощущение неоплаченного проезда. А христиане платят (хотя многие читают «зайцем»), чужому глазу это особенно заметно, они «другие», и чем больше заплатили, тем более чужие они нехристианам. Ещё у Августина описан этот культурный конфликт, возможно, ещё более старый, чем само христианство.
Что же бывает,
когда избегаешь христианских книг? Если ты не ешь книг с рук ангела, тебя будут
беспокоить с иной стороны.
Вижу, как в моих книгах в шкафу нарастает
статическое напряжение и вот весь шкаф задвигался, книги вытеснили большие
банки с соленьями и те перепрыгнули на соседнюю полку.
Ого! Тут дело нечисто.
Крещу книги, читаю молитвы. Но дух не
унимается. Кинул мне в руки стопку книг, другую я уж думал поймать, а он
рассыпал мне под ноги.
Конечно, молитвы неверующего не помогут.
Впрочем,
про всякую чертовщину тут есть отдельная тема, тоже связанная с книгой.
Последняя
история будет, наоборот, о том, как тяжело, когда книги от невнимания к ним «умолкают».
Было время,
когда несколько лет занимаясь очень практичными вещами, всеми силами пытаясь
заработать на жизнь концертами классической музыки, устроив нечто вроде орг-конвеера,
я вообще забросил читать, и это были тёмные времена. Цитирую дневник.
…
«…Когда то я любил себя отчасти за свои книги, чувствовал своё родство с
ними, кровную связь, чувствовал себя наследником, продолжателем, пусть самым
глупым доселе, но: теперь появилось такое мерзкое чувство, что я знаю, что в
них написано. Открываю, читаю, и думаю: «ну да, это я и ожидал», - и можно
класть книгу назад на полку, она закрылась. Я стал библиотекарем, кладовщиком,
могильщиком.
Не только по особой моей негодности, но достаточно общему умонастроению
вокруг: жизнь не требует книг, они излишни.
То, что предполагает диалог с книгой - письменный стол, «часы досуга»,
элементы научной работы: выписки, компиляции, выглядит уместным для
какого-нибудь доцента, не иначе. Все эти карандаши-блокноты - атрибут фриков, насильно
читающих свои стихи девушкам в метро, атрибут выпадения из реальности.
Люди проглатывают романы, делятся впечатлениями с друзьями, но не «работают
с текстом», не пишут в ответ. Жизнь и ее заботы важнее того, чтобы, воруя их
время, складывать слова.
Боюсь, так не только с книгами, но во всём. Рядом полки бесполезных нот,
клавиров. И песни стали болотом и кладбищем, у меня полная уверенность, что я
их знаю вдоль и поперёк. И не ищу нового, у меня явно нет понимания, где оно
бывает, откуда берётся.
Но мне так нельзя, я ж дитё книг! Я должен жить в пространстве, где книги
говорят, как духи, громче шума города с его хлебом насущным и толпами негодяев.
Чувство ещё удерживает что-то живое, а мысль мертвит, стынет, ручей иссох.»
Закончу «параграф» интересными отрывками из снов, связанных с книгами.
За воротами салтыковского рынка жгут
мусор. Там тлеют страницы рукописи со старинным шрифтом, это письмо на
итальянском языке к Monsegneur R.
Кто-то говорит, что надо их вытащить, это историческая ценность.
Я вытаскиваю и разглядываю листы: это рукопись сказки о малыше и тролле, с
многочисленными рисунками автора в характерном стиле. В детстве я видел этот
альбом в доме автора: вот судьба - теперь добываю из огня то, что оставил
случай.
Украл книгу
Небольшой книжный магазин, где я работаю. Я украл оттуда книгу. Вышел и стою у
окна. Девушка у кассы видит меня в окно. Опа!
Бегу домой - надо книгу надёжно
спрятать. Из моей комнаты какой-то незаметный лаз ведёт в старую башню,
заваленную барахлом. Лезу туда, книга в кармане.
На третьем этаже башни натыкаюсь на ту
девушку-кассиршу с детьми.
В грязных сапогах бегу назад к себе в
комнату. Суну под другие книги, уже без вариантов. Просыпаюсь, испуганный.
Неожиданный экзамен
Комната в доме детства, спит сестра, в соседней
спят родители. Стараясь их не разбудить, кормлю птиц.
Замечаю, что за столом в комнате сидит профессор истории. Упс! Придётся
ответить на его вопросы по лекции.
- Чьё это было письмо, которое должен был передать молодой человек?
Долго и мучительно вспоминаю.
- Белые писали его Ленину.
- Кто конкретно?
- Кур... (Курбский?) Молчу неприлично долго. Что у меня с памятью?
Профессор терпелив.
- Кур...
- Кургинян, - договаривает за меня, - ладно, на сегодня достаточно.
...
Надо поискать ещё, это из того, что под рукой…
Ещё будет одна тема, тесно связанная с книгами - о снах, связанных с
чтением Достоевского.
