Эссе об интересе к себе. Мир интуитивного интроверта

Несколько предпосылок. 

Поскольку это эссе предназначено быть учебной работой, тут много юнгианских терминов. Надеюсь, это не затуманит содержание для тех, кто с ними не знаком.  

Я хочу писать работу как речь, а не как текст. Не ту речь, что произносят, размахивая руками, а ту, что просто звучит себе - в беседе, или в бормотании человека думающего за завариванием кофе. В отличие от текста, в речи, помимо её стихийности, должен слышаться голос со своим тембром, прихотью, придурью. Речь не анонимна, ни на что не претендует, апеллирует к чувствам настолько же, насколько к рассудку. В речи можно сохранять себя, тогда как в тексте остаются одни гайки.  

Школа вбита в нас, затёсана колом на голове, рука отказывается от свободы, глаза боятся. И всё же мне не хотелось бы хоть в чём-то уступить "людям с серьезными лицами и насупленными бровями" (Артемидор). Наука (уж, во всяком случае, гуманитарная) должна быть не нейтральной, но весёлой и трагичной и во всём подражать музыке, как высшему искусству, где интонация так же важна, как форма. 

Сами слова не должны быть жёсткими, как конструктор с болтиками, но должны плавиться и наполнять воздух гарью, как плавились и задыхались мы сами в острые и живые моменты своей жизни: разве не о них и следует думать и писать? Живо там, где болит, об искусственном пусть пишет ИИ.

Нет законов для духа, реальность текуча и тысячелика, и ум должен быть таким же необузданным и непрерывно меняющим направление и фокус, чтобы ухватить её. Как собака. Мне кажется, это вполне себе юнгианская позиция, юнгианская собака. 

И последнее: поскольку это самоанализ, мне не хотелось бы хоть в чём-то прийти к окончательным выводам, набивать соломой собственное чучело. Я до сих пор гадаю, прав ли я был, когда не женился на Марье Васильевне, и со всем остальным так же. Что бы я не высказал, я смотрю на это с улыбкой - это только игра, только слова, не будем уж так особенно доверять словам, а любому автору, тем более себе, и подавно. «Поэт на деле враль, и дом его корчма». Учёный тот же враль, только насупленный.

... 

Интерес 

В поисках такого понятия, что говорило бы обо мне больше других, я набрёл на слово «интерес».

Я порассуждаю об интересе, о себе, об интересе к себе, а потом через сны, состояния, события покажу, как это работает.

В какой-то мере всё нижеследующее является описанием мировоззрения и жизненной истории интуитивного интроверта. Того самого, о котором Юнг пишет: «...Если он художник, то его искусство возвещает необыкновенные вещи, вещи не от мира сего, которые переливаются всеми цветами и являются одновременно значительными и банальными, прекрасными и аляповатыми, возвышенными и причудливыми. Но если он не художник, то он часто оказывается непризнанным гением, празднозагубленной величиной, чем-то вроде мудрого полуглупца, фигурой для «психологических» романов».

Я с детства был празднозагубленой величиной и рано узнал на своей шкуре, как далеки даже дети такого склада от социально одобряемого и приемлемого.

Разумеется, отнесение себя к некоему типу - взгляд из определённой оптики, не всегда уместный, но я как раз настроен на то, чтобы описать закономерности и некоторую специфичность моих драм и конфликтов, и тут типология Юнга здорово помогает. 

Самые часто употребляемые мной слова: это, то. Я тыкаю пальцем в вещи - по большей части внутри меня - и пытаюсь понять.

Как сказал один герой Чехова: «Мне, вероятно, на роду написано ничего не понимать. Если вы понимаете что-нибудь, то... поздравляю вас».

Я знаю горечь непонимания, не расстаюсь с ней, но знаю и окрыление понимания, светозарное свойство языка вести куда-то по тропам и лабиринтам, и в моменты вдохновения приводить к себе. Знаю ли я понимание вне языка? Пожалуй. Но мне всё равно всё хочется пощупать буквами.

 ...

Интерес - латинское inter esse - быть в чём-то. То есть, испытывая интерес, мы помещаем, размещаем часть нашей личности или психической энергии в некотором объекте, внешнем или внутреннем. Когда речь идёт об интересе к себе, внутренние объекты первичны, что характерно для интровертивной установки.

С другой стороны, мы можем испытывать интерес сознательно, ради некоторой цели: интересуюсь собой, потому что хочу измениться, меня что-то не устраивает в себе - я сделаю, что нужно, и тогда смогу забыть о себе. Или мы можем быть захвачены, увлечены интересом. Для меня всегда было характерно второе. 

И в таком варианте есть что-то схожее с юнговским понятием проекции, когда неизвестные нам части психики мы обнаруживаем вовне, в объекте, наделяя его несколько фантастическими чертами.

То, каким мы видим внешний объект, если имеет место проекция или интерес - это портрет/метафора нашего внутреннего объекта. При этом, в отличие от проекции, в случае интереса мы держим внимание на обоих полюсах, и внешнем и внутреннем, мы смотрим на объект, будучи сосредоточены на себе, сравнивая, сопоставляя, связывая. 

... 

Тема интереса к себе и личная, и в то же время очень коллективная. Мне кажется очевидным, что людей, интересующихся глубинной психологией и людей, избегающих её, отличает именно наличие или отсутствие «подлинного» интереса к себе. «Подлинного», значит бескорыстного, не прагматичного, не ради достижений и прочих выгод.

Такие не только удивляются себе, но пишут дневники, чтобы не забыть то, что им открывается иногда: абсурд и хаос в себе самом, золото и крылья, мрак и болотную жижу, дыры и нищету, ущербность и болезнь. Они не отводят глаз в страхе, не бегут от этого зрелища, не стараются немедленно всё это забыть и обесценить, высмеять, но хранят, как драгоценность. Что чрезвычайно непрагматично. 

Ведь в слове интерес, что по-латыни, что по-русски, может звучать не только созерцание и желание познать нечто, как оно есть, но, напротив, уверенный и целенаправленный контакт с внешними объектами. 

Согласно научным данным, преходящий земной интерес бывает червовым, бубновым, трефовым и пиковым. То есть эротическим, марьяжным, финансовым, академическим, гастрономическим, политическим, спортивным и нездоровым.

Как и положено интуитивным интровертам, до своих сорока из всего списка я имел только эротический, и тот по большей части в сугубо рафинированной форме поэтического преклонения издалека, пения самому себе Шуберта и отправления писем с голубями.

... 

В то же время долгий, стойкий интерес на протяжении целой жизни, от первых дней до «старческих седин», может вызывать только тайное, неземное, нечеловеческое. Иначе мы бы давно разобрались, и интерес бы угас. 

Интерес к себе порождает «сложные натуры». Не в том смысле, что их натура сложнее иных, но в том, что благодаря бескорыстному интересу к себе, они выбирают, вытаскивают из себя (и отождествляются с ними) более сложные и парадоксальные, бесполезные и нетривиальные жесты.

Тут есть также нотка аристократизма. Такие люди верят, что человек - явление штучное, невоспроизводимое, потому не идут на компромиссы, готовы скорее мучаться, чем подстраиваться, делать как все, «изменить себе». Для них во всём важна тема подлинного и подделки, оригинала и копии. На мой взгляд сам Юнг - чрезвычайно аристократичен. 

В аристократизме такого рода нет ни высокомерия, ни заносчивости, то аристократизм поневоле, груз пережитой с честью боли оставаться собой. То же у художников, артистов, поэтов, священников. У всех особый глубокий контакт со своей душой - через какую-то традицию - религиозную, научную, художественную. Которой нельзя научить формально и технически, она вынашивается, рождается из своего материала, изнутри, впитывается из своего воздуха, из духа - вопреки школе, семье, вопреки логике, вопреки удобству, общественным интересам, политической ситуации, роду и племени. 

В случае интереса к себе своё нутро не осознаётся каким-то особенно ценным (перед другими), избранным. Оно просто единственное, к которому у тебя есть доступ, которое ты можешь проживать, можешь свидетельствовать. И оно полно необъяснимого, которое сквозит во всём неуловимо, трудно отдать отчёт, где именно, потому что оно сквозит отовсюду. 

... 

Подлинный интерес к себе, тот самый, что заставляет интересоваться психологией - это и интерес к бессознательным сторонам и странам своей личности, к «омывающему их» морю коллективного бессознательного. Рано или поздно оно обнаруживает себя самым ошеломительным образом и ставит свою метку на тех, кто не хочет или не может забывать такое. 

Такие меченные говорят себе: меня зовут! Я слышал об этом в сказках, а теперь это внутри меня, я должен отправиться во внутреннее странствие в тридесятое царство и найти там воду, живую и мёртвую.

Такие женщины - немного (или на все сто) ведьмы, мужчины - ведьмаки. У них проблемы с церковью, поскольку их религия - и от земли, и от духа, они дружат с хтоническими чудовищами и тьмой. 

...

Собою болеют с детства. Удивляясь себе и своему миру, поглощая его большой ложкой. Вопросы возникают позже, но направленность взгляда сразу.

Здоровым и практичным детям важен какой-то результат, они всегда знают, что им надо. Таким, как я, настолько интересно погружаться в поток впечатлений, напитываться им, что они не замечают практического смысла, который прост и тривиален. Более того, он претит своей простотой и предсказуемостью. В своём пределе это выражает чопорный набоковский эстетизм, не находящий вкуса в простоте.

А с точки зрения педагогов - ребёнок не умеет концентрировать внимания и нуждается в исправлении. Надо больше маршировать и метать гранаты. Школа - младшая, старшая, высшая - ездит по нам катком туда-сюда, сюда-туда, детский взгляд тускнеет, и вернуть его назад будет непросто. 

Именно потому когда-то мне так понравилась у Кастанеды идея упражнения, когда ходишь и смотришь, расфокусировав взгляд. Мы буквально возвращаем себе взгляд младенца, для которого ещё не существует объектов. Психика вздрагивает, чуть-чуть ослабляя «режим взрослого», разжимая тиски рационального контроля, потому что без объекта непонятно, что контролировать. 

... 

Бытие и интерес: личная история 

И да, в слове интерес есть `esse`, `быть`, роковое слово, породившее у эллинов философский дискурс, мечту о небесах, достигаемых через строгое, рефлективное мышление, а на востоке йогу, философию-практику преобразования ума, частью которого является тело. И какую-то такую западно-восточную заразу я подхватил очень рано. 

Самое первое моё связное воспоминание удивительно.

Очень раннее утро, прохлада, мама ведёт меня в поликлинику через железнодорожный переезд. Слева, куда уходят пути, встаёт большое красное солнце. Скорее всего, я в первый раз вижу восход. Я гляжу на солнце и вдруг ясно сознаю себя. 

Вот и всё, всё очень просто. Одно крохотное мгновение, в голове ни одной мысли, только навалившееся смутное знание..

Это разверзлась бездна! Я вижу внезапно, что теперь всё будет по другому, поскольку я осознал себя отдельным существом. Жизнь изменилась, даже то, что было - изменилось, теперь-то я знаю, что я всегда был отдельным: даже такая мысль скользнула в моей крошечной голове с ещё совсем русыми локонами. Мне тепло и удивительно. 

Более того, если и дальше вербализовать и проговаривать это чувство, то там есть ещё много удивления: да кто же я такой, если я отдельный, кто я такой, если я могу посмотреть на солнце и меня посещает странное состояние? Кто я такой, если я не мамин ребёнок? Кто я такой, если я увидел солнце и почувствовал, что я как оно? Кто я такой, если у меня есть будущее? Кто я такой, если я способен что-то незыблемо помнить (а я ясно знал в тот момент, что я буду помнить этот момент всегда). Кто я такой, если я теперь должен буду помнить такие странные вещи и меня никто об этом не спрашивает? Мне придётся теперь как-то самому с собой обходиться. Это будет теперь неизбежно, как неизбежно встаёт солнце. 

С тех пор появился внутренний наблюдатель, тот самый отдельный я. То есть, «смотровой глазок», по смешной метафоре Воннегута, открылся раньше, с рождения, я же помню смутно Ваньку-встаньку и пирамидку из цветных пластмассовых колец, запахи и коридоры, но наблюдатель проснулся только теперь. Преневротическая стадия завершена и высунуло нос его величество Эго и его озарило светом Самость, и в тот миг они более слиты, чем когда-либо позже. 

Где есть наблюдатель, есть и наблюдаемый. Переживалось ли это как раздвоение? Только тогда, когда я сильно страдал. Тогда я надолго бессильно повисал внутри на руках у того наблюдателя, Я-солнца, и оно невозмутимо несло меня дальше.

В остальное время оно было только служителем памяти, секретарём, кинооператором, всё что оно видело, связывалось в большой фильм обо мне, и я начинал всё больше удивляться, сопоставляя отдельные серии и эпизоды и не находя никакой связи. Да кто же я такой, если всё в моей жизни абсурдно и бессвязно?

Связывать и собирать себя - житейская мудрость, я ещё не знал об этом. 

... 

Очень похоже моё описание погруженности во внутренние объекты на то, как описывает К.Юнг своеобразие интуитивной функции.

Интуиция в интровертной установке направляется на внутренние объекты, как можно было бы с полным правом обозначить элементы бессознательного. Дело в том, что внутренние объекты относятся к сознанию совершенно аналогично внешним объектам, хотя они имеют не физическую, а психологическую реальность... 

Хотя интровертная интуиция и получает, может быть, свой пробуждающий толчок от внешних объектов, однако она не задерживается на внешних возможностях, а останавливается на том, что было вызвано внешним внутри субъекта. 

В детстве это выглядело так: путь из школы, который я утром, торопясь, мог пройти за 15 минут, возвращаясь днём, я проходил за полтора часа. Бессмысленное и унизительное небытие школы позади, начинается бурная жизнь. Я залезал сапогами в лужу и подвисал, разглядывая завихрения мути и ощущая, как потихоньку проникает под резину прохлада. Это могло занимать 20-40 минут, поскольку луж на сельской дороге было много, и нужно было обойти все. Или подходил к забору и долго тёр его камнем - в этом не было никакого смысла, я был поглощён тем внутренним эхом, которое во мне вызывало это действие - и звук, и тяжесть камня, и сопротивление дерева, и появляющееся пятно. В моём сознании существовали только земля, вода, камни, запахи и трели синиц, я ни о чём не думал и не умел это делать.  

То, что человек может думать, что в учебниках записаны чьи-то мысли - было ошеломительным открытием примерно в восьмом классе. До этого я мог только из под палки учить параграфы слово в слово. А то, что думать можно и вне школы, что это так же интересно, как камнями разбивать бутылки в канавах, пришло ко мне ещё позже.  

До 20 лет я всегда молчал в гостях, потому что никак не мог сообразить, как, зачем и о чём люди говорят. Отношения с противоположным полом мне ещё очень долго виделись особо сложной, непосильной тонкости языковой практикой. Увидев на прилавке "Фрагменты речи влюблённого" Р. Барта, я надеялся, что найду там пособие.

Но это всё потом, а пока мне следовало самым иррациональным и удивительным образом - без неподвластных мне мышления, чувства и ощущения, - всему этому я упрямейшим образом сопротивлялся - ощупать и изучить свои внутренние объекты, ощутить себя в полной мере - и только тогда через себя я был готов воспринимать что угодно, математику или эрос, но в своей специфической манере. 

Так же долго в жизни я не мог уразуметь понятие и существо цели, поскольку ничего похожего не было в моём опыте, я был по преимуществу воспринимающим - импульсы изнутри и извне, практические же дела я делал по наитию и вдохновению, повинуясь импульсу.

А ещё раньше мне следовало отделить интровертную интуицию от поглощающего её бессознательного космического экстравертного ощущения.

Все мои первые - до 4х лет - воспоминания связаны с ощущениями. Там нет людей, вообще нет человеческого, дети ведь - инопланетяне, там есть смутные образы стен, окон, дверей и коридоров в вечернем свете, вечный высокочастотный гомон в детском саду, и запахи: газа, мазута, горячего хлеба, масляной краски. Память редко проникает туда, а если проникает, это подобно молнии - одно ослепительное мгновение, острое ощущение, и всё сразу гаснет. 

Второе моё воспоминание, а по времени, возможно, и первое.

Я стою в сугробе, замерев, в пальто и с лопаткой в руках у беседки и смотрю на крупный падающий снег. Наверно, очень долго. Кажется, мать зовёт меня, её голос постепенно возвращает меня из поглощённости падающим снегом. 

Это воспоминание не такое яркое, потому мне трудно вербализовать его. Здесь интересно состояние поглощённости, растворения в объекте. И то, что оно именно здоровое, естественное, тут есть большая степень расслабления и покоя, связь со своим бессознательным ощущением. Чем взрослее я становился, тем менее я был способен на такое. Меня уже одолевали тревоги, заботы, необходимость быть начеку, готовым к нападению, когда надо вовремя метнуть гранату. В детстве же я прилипал к окну электрички и вот так же проваливался из собственного бытия в объект, впитывая сцены и картины, и так же не сразу мог ответить, если меня спрашивали о чём-то, мне нужно было сперва вернуться в себя. 

Эта способность вдруг вернулась ко мне через тридцать лет на один день - когда я уже второй раз ехал долгий путь из Бангкока в Канчанабури с учениками киношколы, что, усталые, спали вповалку в минивэне за моей спиной, а во мне взорвалась бомба, я уже четвёртый час не сводил глаз с медленно плывших, залитых солнцем гор, торчавших, как поросшие деревьями зубы великана, деревушек на сваях, покрывших края озёра далеко внизу дороги, с проносившихся придорожных деревушек с лотками торговцев, тайских вывесок, собак, мне казалось, я запомню каждую деталь, что я пью то, что вижу (и кто я такой, если это со мной происходит?), пью и не могу напиться вдоволь (упоение, опьянение). Вы знаете, как устают глаза, когда пьёшь ими? Как если бы им пришлось долго копать. 

... 

Если смотреть на мои детские фотографии, вы увидите мальчика-одуванчика, блаженного эльфа, друга трав и кузнечиков. Часто такое выражение лица перенимают клоуны, чтобы выразить максимально возможную в мире наивность и озарённость. При этом, тихонько поскрипывая, избегая постороннего взгляда, за мною всюду следовал шкаф со скелетом.

Несколько пневмоний в возрасте до одного года я вряд ли когда-нибудь смогу объяснить, как и несколько травм головы в четыре года, которые дальше пошли с завидной регулярностью. Первую мама описывает так: «ты играл на поляне с густой травой, далеко с другого краю поляны был камень. И ты побежал к нему быстро, споткнулся и воткнулся в него головой со стуком. Я думала, это конец».

Это было начало. Я ознакомился лбом с прочностью и формой всех батарей, подоконников и качелей в детском саду и младшей школе. По странным случайностям мне падали на голову кирпичи и камни. 

В средней школе в этом отпала нужда, функцию привязки к реальности стали выполнять любезные мои школьные товарищи, бившие меня нещадно, а унижавшие изощрённо и с неотступным радением. Клоуну и товарищу кузнечиков не место в компании здоровых мальчиков. Вся их жизнь - меряться обретённым фаллосом, а существо космическое и безфаллосное, живущее непонятной и ни от кого независимой инопланетной жизнью, вызывает гнев и омерзение.

На фотографии того времени на школьном вечере, где все сидят за партами с пряниками и зефирками, я выгляжу очень неблагополучной тревожной девочкой. 

В то же время у меня был полюс благополучной, свободной и красивой жизни - два месяца в год, когда я летом уезжал в пионерский лагерь от МГУ. Автобусы с детьми - 15 или 20 штук - уезжали от парадного северного входа высотки, построенной на костях з/к, все закоулки и мрачный могильный дух которой я изучил позже, учась на геологическом факультете. И да, все были, как на картинке с путёвки, - в белых рубашках, галстуках, пилотках. 

Среди детей сотрудников университета я с удивлением обнаруживал, что я адекватен и социален, хоть и чудак, там не было примитивных форм агрессии, что цветут в поселковых школах, напротив, там я научился играть на гитаре, сражаться в пинг-понг не без таланта, располагать собой, искать приключений и влюбляться.

Там я в 11 лет встретил мальчика, позже сильно на меня повлиявшего, он был лидером в нашей паре, и когда мы решили написать песни и быть как Депеш Мод, он был Высшим мозгом, а я должен был справиться со стихами и музыкой (не справился). 

Кроме того, когда мальчики нашего и старшего класса, кошмарившие меня, уже свалили в ПТУ, то есть к 9му классу, началась почти человеческая жизнь. Почти, потому что в тогдашней сельской школе она была невозможна в принципе. Слишком изломанные родители, тёмные учителя, бесчувственные, заброшенные дети. О психологах ещё никто не слышал, психиатр - это приговор похуже тюремного штампа. Многие мои мучители - почти половина - прожили после школы не больше 4-5 лет, гибли в ножевых драках, на мотоцикле по пьяни, от передоз, от цирроза, или оказались за решёткой за убийства. В отличие от моей, в их жизни кипели яркие страсти. 

... 

Интерес к бессознательному 

Теперь о встрече с бессознательным. Раньше оно было самим моим существом. Но столкновения с железом, камнем, линейкой учителя, кулаками сверстников и прочими объектами заставили меня оценить жесткость границ, свою отдельность и уязвимость.

В 12-13 лет мне снится сон, первый, который я запомнил в деталях и через несколько лет записал. 

Сон 1 «Рука с неба, дуб и луна»

Я иду по дорожке вдоль окон своего дома (деревянный дом с наличниками на окнах). Темно, поздний вечер. Кто-то преследует и нагоняет меня, бежать некуда, остаётся взлететь, но мешает притяжение. Я подпрыгиваю и в самый последний момент кто-то вдруг приходит на помощь. Тонкие пальцы охватывают мои и я сразу чувствую, как эта рука поднимает меня. Последний кадр: большая желтая луна между стволом и большой веткой дуба, к которому мы стремительно несёмся. 

... 

Я просыпаюсь с целым ворохом чувств. В экстазе от того, что кто-то сильный и таинственный стал моим союзником, защитником. И совершенно пораженный. Прежде всего - это ведь не было сном, это было реальное событие. Как сон может быть реальным?! Я чувствовал прикосновения этих пальцев ещё неделю. Поднимал к глазам и разглядывал руку, представляя и ощущая эти длинные тонкие пальцы. И был страх - кто это? Куда мы полетели? Что сулит колдовская луна и мой любимый царь-дуб? 

Мне было не с кем обсудить сон и через какое-то время я о нём забыл. 

При выходе из детства в моей жизни возникает иная преобразовавшая меня сила...

 

Прививка культуры. Поедание книг 

Может быть, я забыл бы не только о руке с неба, но и вообще потерял бы интерес к себе, если бы не книги. Несомненно, книги - самое интересное, что есть на земле, квинтэссенция интересного. 

Всё школьное время я читал детские книги чтобы сбежать от абсурдности мира внекнижного. Их писали для детей - иногда в бараках лагерей - взрослые, мастера сказки, такие же беглецы, как я. Их идеалы резко отличались от идеалов тех, кто легко устраивался в настолько жуткой и бесчеловечной среде, какой была среда советская, это была литература невидимого протеста, совсем иного духа.

Отец купил часть сельского дома с отдельным входом у некоего художника - вместе со шкафами, полными детских книг. Когда я вспоминаю их обложки, меня охватывает волнение, каждая книга - мир, где я прожил часть жизни. А сам дом стал формой моей психики: до сих пор сны по большей части происходят именно там. 

К концу школы я узнал от того друга из второго, свободного летнего мира, что есть книги для взрослых. И есть Эмма Кёкби и Пёрселл, Тарковский и Рембо, «Страсти по Матфею». Он года на два-три раньше меня обнаружил мир культуры: книг, кино, музыки, так что прослыл гением в кругу наших общих знакомых, и мне пришлось в удар догонять его, чтобы не чувствовать себя снова отверженным, на этот раз в «свободном», внешкольном мире. 

Книги для взрослых обладают (как я ощущал тогда) предательской особенностью: они отличают умных людей от неумных - совершенно однозначно, как ткань из «Голого короля». И, признаться, скоро они похитили мой разум, стали объектом религиозного почитания. Я не мог понять ни одной строчки, скажем, у Канта. Но его аристократичность, и сама возможность, что он знает то, что мне недоступно, заставляла меня трепетать. Я тратил последние деньги и наполнял комнату картонными чудовищами, тыкавшими в меня пальцами и шептавшими - ты невежа, ты не прочёл меня! Но ты не безнадёжен, поскольку ты это сделаешь, правда?

Я везде стал появляться с книгами, и как только появлялась возможность, перебирался в новую книгу и бродил по ней. 

Можно увидеть в этом роковую ошибку, беду, когда реальное и земное приносится в жертву идеальному. Но в этом был и сознательный выбор, я хотел прежде всего мира культуры, он был самым влекущим, больше всего соответствующим и созвучным тому, что я считал собой.

Здесь я отступил от своего рода (насколько я его знаю), и пошёл в другую сторону. Книги в комнате стояли как иконы, как символ иной жизни, в которой и у меня есть возможность быть понятым, «прочитанным». И рядом с их светом, красноречием, глубиной, остроумием меня мучало чувство собственной немоты и тьмы во мне. 

То что происходит во время чтения - так же неведомо, иррационально и неописуемо, как и любой другой душевный процесс. Происходит магия, но вот какого свойства?

Прежде всего: мы читаем книгу, или она читает нас? Когда иная книга вновь вдруг мне «открывается» и берётся за меня всерьёз, длится полная смысла и напряжения жизнь. Как на искусственном дыхании, «вдуваемом» автором. 

Потому ли, что книга - найденный им ключ к себе? По общему человеческому сходству этот ключ отчасти открывает и нас? М.Мамардашвили сказал бы, что нам, во всяком случае, передаётся чувство целого, как фантом в несуществующем ещё, не сформированном в нас органе.

Эти глаза - глаза автора, это сердце - его сердце, но не в силах раскрыть, разлепить свои, мы пользуемся чужими, пока «течёт» или «тлеет» ткань книги.

Книга закрыта, и ещё есть сладкий «остаточный эффект», чужой орган ещё работает, мы переводим его взгляд на свою немую, больную, бессвязную жизнь, и она от широты авторской души тоже кажется читаемой, внятной. Но стоит отвлечься, и скоро снова обнаруживаешь себя в тумане, том, что у Высоцкого: «выучи намертво, не забывай…». 

Да что читатель, также, поди, и с автором. Есть некий дух, которым он дышит, пиша, (вдохновение ведь это и значит), его глазами видит, его шуткам смеется, но время истечёт, точка поставлена, и дух уходит, автор теряет с ним связь, его клетка пуста. Теперь и сам автор - просто один из читателей, удивляющийся, как ладно легли слова. 

... 

Я не знаю до сих пор, благие ли плоды принесло моё книгоедство, или оно погубило меня. Стал ли я больше понимать в книгах или в жизни или в себе, чем в начале чтения, или запутался окончательно. Но несомненно их глубокое формирующее влияние. Это выглядит так, что книги стали частью психики, в каком-то смысле - символически - даже частью тела. 

Сейчас я могу наблюдать это и в снах клиентов и видеть, насколько у них случилась такая прививка, насколько психика погружена в мир текстов. Если это случилось, в снах много библиотек, книг, авторов, букв, надписей, стилей, и пр.

Я не могу здесь не вспомнить и популярный сюжет Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»: там, в антиутопическом мире, где книги вне закона и сожжены все до последней, на окраинах города собираются люди-книги, каждый из которых помнит наизусть свой любимый текст и тождественен книге, является её телом. Если он умрёт, книга утеряна. Тут подмечен какой-то точный психологический факт. 

Самое очевидное - что в нас живут образы любимых персонажей - а подчас и фигуры и лица писателей с портретов на фронтисписе, авторские интонации, духи авторов. Так Онегин и Ленский каждый по своему подражали «Чайльд Гарольду», так я сам в чём-то подражал им обоим. 

Обычно люди не помнят большинства прочитанных книг, особенно, прочитанных только однажды и много лет назад, это совершенно обычная история. Память избирательна, каким то непостижимым образом все эти горы книг превращаются в нас самих, в душу и тело. 

Сон 2 «Без памяти» (2007 г.)

Во дворе усадьбы я объясняю коллеге по работе К*: тот, кто меня ранил в плечо, только замазал краской рану (рядом лежит баночка гуаши - лазурь) и ушёл.

А мозг усох? - спрашивает К*.

Отвечаю, что не знаю, что долго лежал без памяти. Надеюсь, нет.

Иду во флигель, поднимаюсь на чердак. Там разруха, течет вода по ближней стене. Холодно, неуютно.

Как же я жил здесь, пока был без памяти, где спал?

Кровать завалена бельем, одеялами - очень много лет назад. Всё покрыто слоем пыли. Но если белье развернуть, оно чистое.

У кровати ветхие книжные полки. Старые издания: Гёльдерлин, Гёте, Киплинг, Робинсон. Как было бы здорово про всё на свете забыть, лечь тут и читать.

 

Мозг усох - это явно из Сервантеса, про Дон Кихота: "...и вот оттого, что он мало спал и много читал, мозг у него стал иссыхать, так что в конце концов он и вовсе потерял рассудок».  

Интересно подумать о наборе авторов на полке. Гёльдерлин, рано сошедший с ума «высокий классик», воскрешавший греческий дух, взыскавший единения с природой. Рядом Гёте, символ духовной силы и здоровья, «олимпиец». Потом неожиданно Киплинг - третий поэт, но ещё автор Маугли, истории о выживании потерянного ребёнка в диком лесу. Наконец, «Робинсон», как будто смесь Стивенсона и Робинзона Крузо, что отсылает к острову сокровищ и острову Робинзона, тоже ставшего местом выживания в дикой природе. И там был персонаж, потерявший память - одичавший матрос на соседнем острове. 

Диапазон от духовной высоты и книжной мудрости до выживания в природе, когда нужно установить отношения с дикими зверями и сохранить в плену у равнодушного моря память (зарубки Робинзона на стене) и «человеческий облик», не сойти с ума. 

«Ранил в плечо». Почему именно - плечо? Плечо нужно для удержания тяжести, ноши. Подставить плечо. Плечо рычага. В детстве так изображали посвящение в рыцари - ударяя по плечу. Кто же этот кто-то, ранивший (посвятивший) и бросивший сновидца без памяти с усыхающим мозгом? Судя по краске (лазурь), он имеет отношение к небу, к духу.

Замазывают краской отпиленную ветку дерева (как плечо). Или в случае прививки дереву иной «культуры».

Похоже, речь, хотя отчасти, и идёт о болезненной книжной прививке, о прививке культуры.

 

Сон 3 «Пожиратель книг» (2007 г.)

Кино в жанре семейной мелодрамы.

Она возвращается домой и видит, что муж валяется под столом и его рвет - как видно уже долго и без остановки. Он лицом в тазу со своей рвотой. Она оттаскивает его, выливает таз куда-то. «Брэд! У тебя аллергия? На что? Ты книжки ел?! Идиот!» 

Брэд тут - и Брэд Пит, и бред, и bread, книги как хлеб. Гречка, греческая каша - отсылает к греческой культуре, к той каше, что заварили греки, или к тому, что для меня всё смешалось в кашу. Тут уместна цитата:

«Поняв, мы выбрали себя живыми, а если нет, то выбрали себя хронически беременными непрожеванным и неизвлеченным смыслом.» (М.Мамардашвили, Эстетика Мышления)

 

Есть известное место в священном писании, в котором речь идёт о поедании книги.

«8 И голос, который я слышал с неба, опять стал говорить со мною, и сказал: пойди, возьми раскрытую книжку из руки Ангела, стоящего на море и на земле.

9 И я пошел к Ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед.

10 И взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем.

11 И сказал он мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих.» (Откр. 10).

 

Примерно в то же время я писал в дневнике.

«...Чтение книг услаждает, ты чувствуешь полноту и связность мира, свою потенциальную мудрость, паришь «в горних высях».

И потом откладываешь стопку книг и вываливаешься в свою жизнь, которая теперь на 10 порядков мельче, проще, глупее в твоих глазах.»

Можно сказать, я уже съел книгу, и знаю, что полнота есть, как узнал Дон-Кихот, и горечь буквально отравляет живот-жизнь. 

Мы можем понять второй сон и отрывок из писания как предупреждение о небезопасности и необратимости «глубокого» чтения, когда ты делаешь книгу частью себя. Ты можешь просто не справиться, не переварить её. А, справившись и переварив, ты получаешь под залог некий дар, дух поселяется в тебе, придётся расплатиться так, или иначе. Стать писателем или пророком. Уйти в монастырь. Сойти с ума, как Гёльдерлин или Батюшков, если дух окажется непосильным и поглотит тебя раньше, чем ты построишь ему вместилище. 

... 

Природа и машины

Тема книг влечёт за собой ещё одну сложную тему, ещё один класс внутренних объектов, которые с определённого возраста вызывают мой острый интерес.

Когда кто-то говорит при мне слова: техника, методика, алгоритм - по отношению к человеку и его деятельности, я поднимаю шерсть и шиплю. То есть в детстве я просто был жертвой механического подхода к воспитанию, потом «я узнал врага в лицо» и стал с ним очень осторожен. 

Механика, автомат, техника - пронизывает все аспекты жизни западного человека и стала для нас одним из самых сильных формообразующих факторов. Чем больше интеллект всматривается в тело и психику, тем больше машин в теле он находит, этот факт бросается в глаза, число машинообразных метафор для них в языке огромно.  

Мы дети беспокойного города, мы сжились с машинами так, что редкие минуты проходят без контакта с каким-либо сложным устройством, начиная от ножа и пуговицы до колеса и электроники. Обилие машин вокруг городского человека - отражение внутренней реальности, столько же машин снуёт, стучит и сигналит внутри. Они такие же шумные и неэкологичные, часто старые и поломанные, работают на угле, на невежестве. 

С первых минут жизни (кроме домашних родов) мы окружены медицинскими машинами. Если смотреть глазами животного, они часть нашей стаи. Большие, серьёзные, тяжелые, жужжащие и издающие неестественные звуки, каких кроме них не издаёт никто в этом мире, разве что шмели и лирохвост.

Как бывший мальчик я ответственно заявляю, что ничто в детстве не интересует мальчиков больше, чем машинки и машины всех сортов - роботы, ракеты, самолёты, пароходы, мотоциклы и т.д. Это фетиш, это главная тайна мироздания. 

Теперь же я не доверяю машинам во всём – в людях, в книгах, в религии, в психологии, в государстве. Я не люблю очередей у окошка чиновников или в банках, аэропортах, поскольку там мы попадаем в машину и с тоской ждём, пока она соизволит выплюнуть нас обратно, помятых, измученных, но живых. Я знаю, как легко государственная машина превращается в репрессивную.

Тексты психологии полны технических терминов, языковых машин. Мы пишем их не от себя, мы не можем тут присутствовать в своей цельности, с нашим характером, личными переживаниями, мы берём только интеллект, определённым образом настроенный, отрегулированный обучением. Опираясь на науку, мы как будто садимся за руль огромной машины, не нами созданной, становимся её частью. 

Сама позиция наблюдателя, исследователя, аналитика предполагает диссоциацию. В этой позиции мы до сих пор находимся в роли анатома по отношению к телу/психике, вскрывая их теориями и вмешиваясь в их процессы. Так устроена европейская медицина, таково европейское восприятие тела, так же работают и многие психологические техники, особенно НЛП, ДПДГ. 

Самый простой вид машины - автомат, чьё назначение - скопировать/вставить. Когда мы, не задумываясь, воспроизводим уже однажды или тысячу раз сработавшее действие или состояние, копируем прошлое.

Много раз в жизни мы начисто забываем себя, весь уклад свой душевный, всю внутреннюю реальность - у меня так было в 4 года, в 12, в 20 где-то и т. д., - на каждом новом этапе развития сознания. "Оно" продолжает жить и воспроизводиться в нас каждую минуту, в каждом жесте, но за тридевять земель от сознания, во снах отчуждаясь в фигуры - детские, взрослые, старческие, мёртвые, часто ведущие машины. 

Каждый новый этап сознания всё более социален, функционален, наполнен конструкциями, машинообразными и умозрительными вещами, человек всё больше похож на прибор или куклу, чьи проявления ограничены как её материалом, так и ролью. И дело не только в Персоне, но и во всех достраивающих её бессознательных комплексах. 

Возможно, мы можем отнести «машинное начало» к отцовскому, мужскому и даже в каком-то смысле духовному. Как будто сила духов природы подчинена и направлена в машине. В её основе - все усилия человеческой мысли - геометрия, физика...

Но тогда я говорил бы о том, что мы должны видеть тень такого усилия, как в ядерном оружии. Есть момент, когда машина становится губительной. 

Этот момент - отчуждение, когда человек в моменте перестаёт опираться на человеческое и переносит свой вес на машинное, не-бытийное. В фантастических фильмах и книгах, в этих коллективных снах мы видим войны с роботами, киборгами, андроидами и восстание машин - это говорит о коллективной важности темы.

 

Сон 5, «Игрушка серого тумана»

Наблюдаю со стороны за каким-то странным человечком-куклой с горьким чувством: и что ему за польза, что он стал таким многофункциональным устройством? Он похож на швейцарский нож - из прямой палки выскакивают ручки-ножки, ещё какие-то инструменты.

Некое существо, похожее на серое облако, пообещавшее ему такую функциональность, такое могущество, в восторге от своей игрушки: это и было ему нужно. Подхватывает, нажимает на нужные места и кнопки, раскладывает, пользуется, и человечек даже не успевает осознать, что происходит (облако держит его при этом головой вниз). 

В этом сне очень красиво показано, что чем мы более функциональны, результативны, тем, одновременно, менее человечны мы можем быть, потому что, приобретая навыки и воспроизводя их, мы теряем своё существо, ту возможность действовать парадоксально и изнутри своего существа, поперёк рекомендаций, по чутью, из своей цельности, вопиюще ошибаться и гениально попадать в десятку. Механизмы не могут исходить из цельности человеческого опыта.  

Для меня юнгианская психология служит прибежищем и альтернативой всему вышеописанному, но и она не волшебная палочка, а только ориентир для долгого пути. Об осознанном применении или неприменении техник и методик говорят Юнг и Хиллман, и многие другие. Профессиональная оснащенность, выполнение технических процедур («в готовом виде», не рождая их заново обновлёнными) дадут некий предсказуемый эффект, но отнимут и от нас и от клиента кусочек живого. Всё имеет свою плату. 

Возвращаясь к Юнгу, вспомним ещё раз, что каждый пациент требует изобретения новой теории. Или, более того, цитирую из статьи о шизофрении: «...следовало бы оставить разговоры о методах. Что в первую очередь важно для лечения - так это личное участие, серьезные намерения и отдача, даже самопожертвование врача...».

То есть теория и метод нужны, чтобы вовремя от них отказаться, оперевшись на природу, не-машинное человеческое. Самое важное в каждый момент жизни - например, в работе с клиентом - наше живое присутствие, наше живое дыхание, недаром С.А.Раевский, Л.А.Хегай и другие так настаивают на сознавании психоаналитиком дыхания во время сессий. 

... 

Интерес как иное отношение к жизни и смерти 

Когда возник вопрос, какой темой пожертвовать, чтобы не превысить объём ученой работы, я решил пожертвовать темой взаимоотношений. Она тоже очень важна для меня, разумеется, но вот, тема машин или смерти оказалась важнее. 

В отношении к смерти я, ни к кому не привязанный, чаще всего не совпадал с окружающими. Если кратко сформулировать, то моё чувство жизни говорит об иллюзорности и условности эго. При том, именно машинное в человеке иллюзорно в полной мере, оно лишь копия, вирус, а всё индивидуально-человеческое есть отсвет вечности, божественного, оно нам не принадлежит. О том есть хорошая русская песня «Вьюн над водой...», с припевом, выражающим мою мысль. Там герой «атрибутирует» то, что выносят/выводят ему люди: «Это не моё!» (ворон конь, ясен сокол, сундуки полны добра, молода жена), «моими» оказываются посох и сума.

...

Почему жизнь такая длинная? Как не проснёшься, опять новый день. С годами я даже устал этому удивляться, хотя это абсолютно фантастически поразительно. Именно это заставляло меня пожимать плечами, когда кто-то жалел о смерти пожилого человека. Жизнь почти бесконечна, куда ещё? 

Жизнь почти бесконечна, но смерть постоянно шлёт открыточки. Я получаю их иногда вечером, если ненадолго засыпаю от усталости. Просыпаясь, я выхожу из сна через глубокое и ясное ощущение своей смертности, «мы прах, мы явный прах, в буквальном смысле пыль земли...», которое сразу рассеивается с включением сознания. Возможно, это говорит о том, что я умру вечером, в районе 6-7 часов.

Или я получаю открыточку днём, идя по дороге, и тогда ясно ощущаю, что уже лет через 50-100 некому будет вспомнить, что я был, и это очень странно, но хорошо. 

С лёгким сердцем шагал я в свои 12 по деревне за гробом деда и, пожалуй, с удовольствием наблюдал за театром плакальщиц. То, что дед стал восковым и ужасающе пахнет, меня скорее интриговало, но не печалило. Он стал землёй, перегноем - разве это не торжественно, разве не таинство? Или кто-то хочет заставить его ещё несколько лет бессильно сидеть на лавке у калитки? Смерть добра, она дала ему то, в чём он нуждался. 

Самые правильные похороны для меня - похороны клоуна Свисточка в фильме Феллини «Клоуны», одна из немногих сцен мирового кино, вызвавших крайний восторг в моей душе, слёзы ликования. Я так смеялся, что люди в зале «Иллюзиона» стали удивлённо поворачиваться в мою сторону. Смерть смешна, абсурдна, бесконечно трогательна и прекрасна, как жизнь, потому что мы получаем их прямо из рук Творца. 

У тебя есть имя-отчество, пол, борода, куча родственников, воспоминания, ты абсолютно уверен, что ты - это ты, уверен в своём научном звании, медали за взятие Варшаву, в свою любовь к Марье Васильевне (и двум десяткам других женщин перед ней), и вдруг ТРАХ - и ты просто клоун Свисточек, у тебя больше нет совсем ничего, кроме нового серого костюма, нелепых лаковых ботинок и новых отношений с мухами, и тебя самого нет, да и не было ничего такого никогда, ты очень много придумал, белый человек, у тебя богатая фантазия.

Ты болел распуханием своего эго, а теперь выздоровел, распух, а теперь лопнул, торжественно и смешно, трогательно и ужасно. 

Я ещё раз чувствовал это, когда брил по просьбе соседки её умершего мужа, который всё моё детство в пьяном виде бегал за ней и за нами с топором: он перед смертью вроде брился недавно, а к похоронам опять зарос. Но и небритое, его лицо теперь было совсем другим: когда человек становится клоуном Свисточком, он опять невинен и безгрешен. 

Не только наше личное бытие, но наша культура, страна, язык, всё это клоун Свисточек: что-то живое и хрупкое, недолгое. И я часто думаю, как в какой-то совсем ординарный понедельник или вторник, когда маятник качнётся и эта цивилизация рухнет, будь то от вируса или глобальной войны, кризиса, новой тирании, метеорита, правила изменятся, и я, слетевший с катушек от голода, если окажусь сильнее, позавтракаю вашей печенью. Ничего личного, жизнь должна продолжаться. 

Но пока этот мир держится, мы можем насладиться всеми его зыбкими чудесами: красивой речью, беспричинной любовью к ближнему, способностью удивляться и задавать вопросы, испытывать интерес к себе как рукотворному зеркалу мира. 

... 

Ну вот и всё на данный момент. Я ещё повожусь с цитатами, - чтобы привести книжный материал про интерес к себе, слава Богу, он есть, - добавлю вторую, внеучебную часть к этому эссе, к сожалению, она никак не влезет в заданный объём.

Здесь я бы наметил источники, что придадут глубину этому разговору.

1. Собирание себя как нравственное усилие - сопоставление философского (М. Мамардашвили, «Необходимость себя») и психологического подхода, которые оказываются на редкость близки (Семинары К. Г. Юнга - символика охоты, раздирания животного, варки в котле).

2. М. Монтень и его апология дневника, «занятости собой»

3. М. Фуко и его «Забота о себе», взгляд на новое отношение, поворот к себе у греков, складывание «культуры себя».

4. В. Бибихин и его «Познай себя», о человеке как тайне, о философии как интересе к себе.

 ----------


Страничка Мои проекты