Дело было в небольшом старом польском городке с вычурным названием Быдгошчь. Настоятель небольшого храма Стефан Дымка, пожилой монах-цистерцианец, уже готовился к эмеритуре, уже год было известно, что его сменит викарий, молодой перуанец, вполне ополяченый и смышлёный. Стефан привык уже глядеть на прихожан, на стены монастыря и костёла, где ему осталось самая малость - состариться да умереть - новым, ясным, отпускающим взглядом. С каждым воскресением он ощущал, как кто-то снимает с плеч его ношу, тюк за тюком, как закрываются за ним одна за другой двери - те, что он долго и старательно - как все - открывал свою долгую жизнь, и остаётся далеко впереди одна, смутная - к небу.
Ему уже незачем было что-то учить, он знал всё, что хотел знать, у него не было болезней, с которыми боролись другие священники-эмериты. От наставничества он всегда умел уклоняться, имея репутацию человека чудаковатого и несколько путанного ума.
Прихожане его любили, но в меру, он явно сумел не сделать культа из себя. Все многочисленные службы, праздники, кружки - всё работало и без его вмешательства.
В последнее время, всё больше предоставленный самому себе, он полюбил то, что в молодости делал разве что покорно и терпеливо, воистину как службу: долгие литании - крови Христовой и его милосердию, святому Стефану, во имя которого был освящен храм, а особенно - Богородичные, проходившие каждую среду в небольшом приделе, посвященном Фатимской Богоматери.
Это случилось с ним незаметно, но уже давно ксёндз стал жить не от воскресенья к воскресенью по церковному календарю, а от среды к среде.
Именно там, в богородичном приделе, он ощущал тихую сладость в сердце и забывал кто он, и откуда пришёл, но знал, что пришёл правильно и каждый его возглас и поклон был насыщенным, как песня. Сами слова, которые он много лет говорил, следуя требнику и стараясь говорить их сердцем, теперь как будто опережали требник и саму память, вспыхивая в нём чувством и облекаясь в звуки.
Так и должно быть, и слава Богу, поэтому отец Стефан не увидел в этом ничего необычного. Необычное началось тогда, когда календарных литаний стало не хватать и Стефан добавил второй день в неделю - в пятницу, как в марийных храмах. Поскольку литании и по средам никогда не собирали больше десяти-двенадцати пожилых женщин, литании по пятницам были уже явным капризом.
Мало того, он и по понедельникам во время послеобеденного отдыха, когда раньше имел привычку, читая, пить чашечку кофе со сладким, стал отпирать лишь для себя спящий до вечерней мессы храм и молиться уже без антифона старушек, в одиночку.
Гром грянул, когда пани Молгоша, уязвлённая перед литанией его придирками по поводу невыглаженного облачения, сказала в простоте, - вы, отче, как на свидание к Богородице собираетесь, - и посмотрела на него насмешливо. И отче вдруг застыл, глядя ей в глаза, и оба вспыхнули от неловкости. Как будто она подсмотрела то, что не должна, да так, что и он сам вполне дал себе в этом отчёт.
Чтобы сгладить неловкость и дать выход эмоциям, Стефан накричал на неё, быстро сообразив, чем оправдать гнев. Спровадив пани, ксендз прочитал молитву, на которую внимание тут же прибежало, как тренированная собака - и вот уже на кратком, шагов в сто, пути с кадилом до придела, открытие, совершенное в закристьи, обрушилось на него.
Он и вправду был полон вполне майского и весеннего чувства, которое не узнал, поскольку не испытывал его так много лет и потому, что оно подкралось незаметно. А в знании его таится много беспокойства.
Почему это случилось со мной? От Бога ли это? (Здесь сомнений не было). Нужно ли следовать этому чувству и дать ему бушевать, или надо, напротив, трезветь, спасая свою жалкую земную плоть, которой такой огонь не вместить.
Стефан имел дело за свою жизнь со многими юными сёстрами, без сомнений и колебаний пылко влюблённых в Христа, избравших его своим женихом, впоследствии вполне уважаемых наставниц, но никогда не слышал о священниках, влюблённых в Богородицу. Что он за идиот?
Ему стало нехорошо, он почувствовал, что он один на свете и никто не может сказать ему, как ему с собой быть. Опустившись на колено перед алтарём с улыбающейся мадонной, он тихо заплакал, закрыв глаза рукой. Старушки продолжили читать розарий, но их голоса становились всё дальше и глуше, наступила какая-то удивительная тишина, с алтаря трижды послышался звон колокольцев.
Открывая глаза, ксендз знал, что увидит её. Это была та же статуя, почти в той же позе, но лицо обрело индивидуальные черты, и ксендз их вспомнил - это была его прихожанка, такая, какой он видел её когда-то давно на венчаниии - озарённое улыбкой, но как будто знакомое со всеми печалями. Эти черты тогда приковали к себе его внимание, воздействовали на его чувства, как печать на мягкий воск.
«Ты не должен бояться».
Хорошо, ответил ксендз хрипло, как будто и в видении ему мешал комок в горле.
«Мне довольно одной литании, в среду», сказала она, улыбнувшись, как бы девица подшучивала над своим воздыхателем.
Да, конечно, сказал ксендз покорно.
«Но не стоит обижаться, я дам тебе взамен особую молитву, молитву влюблённого. Ты можешь повторять ее, когда захочешь.»
Она заговорила, неожиданно на латыни, а он повторял за ней эти строки, трижды, зная, что и так запомнит каждое слово, сердце пело и болело, как-будто принуждаемое вместить что-то большее, чем оно само, опять всё расплылось в слезах.
Воздух вновь наполнился привычной гулкой тишиной храма, он ощутил руку на плече. «Отче, всё хорошо?»
Вместо ответа он спокойным и ровным
голосом начал литанию.
----------
Страничка Мои проекты
Комментариев нет:
Отправить комментарий