Эта страничка - место для всего, что вспоминается из детства, после снов и просто так, пока ещё без разбора и системы. Этот материал явно разойдётся на несколько тем, о которых мне хочется поразмышлять. Но пока просто мемуар...
...
Моё внимание было сконцентрировано на неподвижных вещах. Плитка на стене. Кран и раковина, гулкие капли в ночной тишине. Полоса света в ночном коридоре – на твердом полу – тонкий блестящий бордовый или терракотовый линолеум. Пружины кровати. Тумбочка. Лопатка для снега. Пластмассовый пистолет с сухим громким треском. Удивительные огоньки на юле. Такие цвета бывают только во сне. И в радужках кошек.
Очень много времени я проводил, «засыпая» во взгляде на предмет.
Голоса детей - крики, визги, смехи в гулком коридоре. Какой это ранящий шум - если услышать его внутренним слухом.
Наши прогулки на 5й кожуховской. Одно из самых больших моих волнений - купят ли мне на этот раз мороженное. Долго больше всего любил шербет за 7 копеек, малиновый. Потом крем-брюлле. Всегда не любил «Лакомку».
Запах печенья из кондитерских, на всех витринах пирамиды из пачек печенья и вафель. Гипнотическое очарование.
Визит на пожарный катер.
Похороны на 5й кожуховской. Процессии с елками и духовым оркестром. Однажды я успел понаблюдать с балкона. Потрясение. Внизу в гробу лежал молодой мужчина с усами. Его восковая бледность и неподвижность нарушали все законы моего мира. Таинственная необходимость в этой пронзительной музыке духовых, что играет для человека, который больше не слышит. На следующий день мы гуляли вдоль елочного следа.
Застегивать сандальки. Игрушки. Пластмассовый гараж с открывающимися дверками, жестяная машина-грузовик и светофор на батарейках. И всё это одновременно - мы приехали на лето из Алжира в Москву и как раз мой день рожденья.
В Алжире - резиновые фигурки героев Пифа, которые были только у избранных счастливчиков. Я ничего не понимал в этих комиксах на французском, хотя засматривал до дыр, но фигурки - в них была волшебная сила.
4 года. Мама на месяц в стройотряде, меня отвозят в «лесную школу» в санаторий «Вишняки».
(Это ее рассказ - у меня другие воспоминания об этом месте)
Перед ее приездом я упал и стукнулся головою об батарею, был весь забинтованный. Мама привезла персоналу платки-паутинки: из козьего пуха - но очень тонкие. Увидев моё состояние, убедившись, что жив, всё равно все платки раздала. Врачи и нянечки от нее недоверчиво шарахались, они боялись истерики и скандала, думали, что ненормальная.
Сердце проснулось рано. Я помню девочку на соседней кровати в яслях, ее кудряшки на голове. Увы, вынужден признаться, не меньше кудряшек мне нравилась ее попа, которую она как то раз, в тайне от всех, перед сном мне продемонстрировала. Я был очарован. Какая-то тётя на меня ругалась сильно, потому что я всё время тянулся к ней рукой и скрипя пружинами, будил других детей, в итоге нас расселили в разные углы комнаты.
А в остальном у меня очень медленное взросление – по жизни. Я знаю, девочки развиваются гораздо быстрее, но мой случай и среди парней редкий.
Лет до 15ти у меня я вообще не мог высказать отношение к чему-либо, потому что у меня его НЕ БЫЛО. Это очень важно. Я знаю, что это редкий случай, но это так.
У меня ВООБЩЕ не была сформирована функция отношения к внешнему. Я был ВЕСЬ внутри. Когда меня в 6 лет отдали в 1й класс, я весь год исправно сладко засыпал на 1й парте. Вначале пытались на это повлиять, но поняли – бесполезно. Звуки смешивались для меня в кашу и я отрубался. Если я не спал – я не отвечал на вопросы. Я просто разглядывал учительницу, как она шевелит губами и во мне ничего не включалось в ответ – ласково она шевелит или агрессивно, мне было по барабану. Я думал только о бутерброде и апельсине на дне портфеля и ждал перемены. Хотя читать умел уже с 4х лет – потому что герои имели отношения к моему внутреннему миру, а палочки, буквы сами по себе и цифры – нет. Я на них не реагировал. Мне очень понравилась звёздочка октябрёнка с полупрозрачными малиновыми лучами и золотой головкой ребёнка, я уходил в какой-нибудь тайный угол, снимал ее и разглядывал с восхищением.
Во втором классе был перелом, когда мне подарили ручку, которую я очень хотел (подарок к журналу Pif – мы жили в Алжире), я испытал огромное счастье от того, как моя рука чертит буквы. Писал весь день. Шалел от того как ловко крутится по бумаге ручка, когда на неё жмёшь и пытаешься направить в нужную сторону, и когда получалась ровная буква, меня просто распирало от гордости. Получил первую пятерку и включил уроки и оценки в свой мир.
Помню ещё ручку "Биг" из алжирской лавчонки, самолично выбранную в огромной коробке, полной разноцветных ручек, пахнущих чернилами на всю лавку.
Алжир
В шесть лет – яркое пятно – я в Эль-Ходжаре в воротах русского поселка. Мы только приехали из аэропорта. Всё чайно-желтое, в зарослях сухих колючек. Всё звучит: огромный хор насекомых из оперы «Африка». Ветер с невкусным песком. Пока мама меня не переставляла на другое место, не тянула за руку, я мог «впивать» этот спектакль.
Очень быстро этот мир показался мне таким близким.
Я вылез из нашего домика (такие одинаковые, стоящие рядами домики называли смешно - виллы), и пошел бродить по асфальтовой дорожке. Прежде всего меня заинтересовали высокие сухие колючки, таких я не видел никогда.
Быстро и незаметно стемнело. Домик, впрочем, был рядом и я вернулся. Мне показалось, что что-то не так, что-то чужое, хотя вроде бы я вышел именно из этой прихожей. Чужой запах? Мне стало страшно, я закричал: «Мама!»
И вдруг услышал в ответ чужой встревоженный голос: «Ты чего, Леночка? », из-за стены вышла чужая женщина, и у меня в глазах рушился мир, я вопил что есть мочи, взахлёб, пока ситуация как-то не разрешилась - всё после момента испуга стёрто заботливой памятью.
Я прожил в песочнице целую жизнь, ну с 5 и до 12 лет точно, не вылезал, пока меня темнота не останавливала... В Алжире песочница занимала метров 100 квадратных, возле Сахары песком никого не удивишь... Рай... Помню, как сестра со мной занялась строительством песочного города. Ей было чему меня научить. Это был масштабный проект с улицами, мостами, озерами (вода в куске пакета) и замками. Потом ещё украсила все зеленью - это деревья…
Ещё она взялась освоить со мной бум, спортивное бревно, которого я боялся. Уговоры и неспешность с которой мы осваивали разные уровни сложности позволили мне однажды пройти по бревну без поддержки. Это был сладкий триумф! Долго я жаждал каждый вечер добраться до бревна и пройти по нему.
Потом кто-то из мальчиков научил меня прыгать с крыши на песочную кучу. Это было страшнее и запретно, но круто. Ещё много прыгал с качелей в длинну, раскачивался и улетал вперед. Это были международные соревнования с комментатором: на каждый прыжок объявлялось у меня в голове имя и происхождение спортсмена. Пару раз при неудачном соскакивании железное сиденье било в затылок. Даже странно, что не случилось серьезной травмы.
Пожилой араб, которого мальчишки считали злым и боялись как огня, был садовником и сторожем у ворот. Все центральные дорожки были густо засажены кустами крупных роз - багровых и снежно-белых, и когда начиналась пора цветения их запах сводил с ума. Араб гонял нас с газонов, на которых так удобно было играть и валяться, и стоило кому-то крикнуть одно из магических детских слов, типа «шуба!», все мгновенно разбегались кто-куда. Однажды он возник неожиданно прямо передо мной. Надо сказать, что потом выяснилось, что он исключительно добрый человек, но по его лицу об этом нельзя было догадаться. Он был мавр, угрюмый, проживший, видно, непростую жизнь. Когда он видел мальчишек на газоне он вспыхивал быстропроходящим, но ярким гневом, отчего белки глаз на темном лице страшно выпучивались и его лицо становилось похоже на лицо демона из сказки.
Первую секунду страх парализовал меня и он успел почти подойти ко мне. И тут я страшно заорал «мама!» и бросился от него по направлению к дому. Сторож тоже испугался моего крика, и побежал за мной, наверно, чтобы успокоить. Я слышал его грузный топот за собой и летел на крыльях, мама стояла с кем-то у двери, я воткнулся в нее с ревом. Объяснить ничего я не мог, подошедший сторож пытался объясниться на французском с отцом. Минут через десять я уже успокоился, мне объяснили, что он не хотел меня обидеть, я даже ему улыбнулся, он очень заискивающе глядел на меня.
На следующий день он принес огромный букет роз маме.
Врезалась в память ещё одна страшилка. Я почему то всё время общался с мальчиком Басовым (имя забыл), который вечно втягивал меня в сомнительные истории. Самая яркая - пожар на железной дороге, и вот - вторая. За домами на пустыре из канализационного люка торчала труба с краном, когда не было воды в домах, ее набирали здесь. Кран был откручен, чтобы дети не баловались водой, торчал только на отрезке трубы сам вентиль. И вот Басов придумал «шутку», попросил меня присесть возле крана (Зачем? Надо. Ну, зачем? ) и, оттянув его, пробил мне щёку этим вентилем. Потом он, конечно, говорил, что это было случайно.
Я сразу заплакал от страха и боли и побежал домой, зажимая щеку из которой хлестала кровь, размазывая ручьи слёз кровавою рукой, пока я добежал, в густой крови было уже всё лицо и одежда. Вот в таком виде я открыл дверь.
Сама ранка оказалась небольшой и быстро зажила.
Мама говорила, что он ещё дважды скидывал мне на голову кирпич с крыши, но я этого не помню.
По крышам мы любили лазать. Высокая стена отгораживала русский поселок от арабского, но с одной крыши, на которую можно было влезть по дереву, можно было заглянуть туда. Однажды мы даже отважились слезть с арабской стороны и пройти по улочке среди таких необычных домов, маленьких и часто открытых, без одной стены. Было безлюдно, ни души, что придало нам смелости. Только в одном домике молился спиной к нам старик. Мы прятались за углом и хихикали. Было страшно и весело. Наконец он окончил молитву и повернулся к нам, такой худой, с белой прозрачной бородой, смешно одетый в выцветший халат, кажется, на голое тело. Мы чуть не убежали, но у него был очень ласковый взгляд и он сказал «Дратуйде» и заулыбался. Мы думали, он будет злиться и кричать, ведь мы залезли в запретную зону и хихикали пока он поклонялся на коврике. Но он долго повторял это слово, пока не получилось похоже, и мы узнали его и опять стали смеяться.
От угощения мы с огромным трудом отказались, но он подарил нам по свечке, красивой, завитой лиловой свечке. И в этом была проблема. Свечкой хотелось похвастаться дома - но тогда придется рассказать, что мы перелезли через крышу к арабам, а это верная порка. Мы договорились ни в коем случае не говорить родителям. И оба рассказали. Просто потому, что принесли домой свои свечки, а детей принято допрашивать. («Не ври! Смотри в глаза!»).
У арабов, живших в ближнем к нам домике за сеткой был проигрыватель и одна русская пластинка. Когда мы слышали оттуда русские песни - с запретной зоны, это было так, как будто они в Москве звучат из репродуктора. Теперь, когда музыки не было слышно, мы собирались у изгороди и начинали скандировать: «Может быть выйдет, а может нет, Новая песня вместо штиблет». И арабы заводили проигрыватель. Однажды они принесли его, размотав удлинитель, к самой изгороди и мы устроили танцы. «Мы вам честно сказать хотим, На девчонок мы больше не глядим…». На этом дружба народов иссякла, то ли мы их достали своими приставаниями, то ли родителям не понравилось, что мы контачим с арабами. Больше они на наши вопли не реагировали и пластинку не заводили.
Когда мне было 6 лет, как во сне во сне и во сне я каждое утро приходил в гости к своей сверстнице и мы год - пока семьи наши жили рядом в Эль-Ходжаре по утрам до обеда играли в куклы, машинки и солдатиков, я без этого жить не мог, не было ничего интереснее ни в каком мире, помню что ее мама смеялась (или злилась? ), что меня опять нужно полчаса выгонять, и что кто-нибудь из нас опять ревет и скандалит. Я тогда даже не знал, что был влюблен. Помню хоть как-то облик её мамы, а ее саму не помню, настолько это было на шестом чувстве каком-то, я не любовался ею, я не мог разделить, где она, а где я. Помню только расставания, каждый день неожиданно горькие.
На следующий год она не приехала, а меня мама решила отдать в школу на год раньше - чтобы не одичал на улице. Я был рад. А зря.
Влюбился я уже на следующий год, осознанно и сознательно и сразу в трех подруг моей сестры, ее одноклассниц. Они были более чем вдвое старше меня. Перед сном я решал, в какую сегодня я влюблён больше: о ней и мечтал. Одну звали Елена и про нее говорили, что она немного двинутая, как и ее мать, больная, по слухам, шизофренией. Это наделяло ее особым опасным очарованием. Другую, Юлю, мы однажды взялись дразнить с моим другом и прокричав ей неожиданно «Вижу, вижу твой пушок через драный лопушок», бросились бежать… Мы готовились весь день, но эффект был совсем скромный, она не обратила на нас внимания. Имя третьей я уже давно забыл.
Однажды я подвернул ногу. Неожиданно, на ровном месте. Стопа повернулась назад на тупой угол. Было бешенно и долго больно. Две недели я не ходил в школу и был раненным героем. Успел войти во вкус - меня баловали, как маленького. Из этой истории помню еще жгучую обиду на отца - он коварно отвлек меня в тот момент, когда хирург, поглаживающий мою ногу, вдруг резким движением повернул стопу на место и я ужасно перенервничал от боли и страха. Я чувствовал, что сейчас, когда я больной герой, не действует обычное семейное право, по которому претензии могут предъявлять только взрослые, и с удовольствием накричал на отца.
………………
Поездки в какой-то город на горе. Алжир? Константина? К друзьям родителей, у которых тоже были дети. Один полный черный мужчина, который все время ел маслины. Его дочь в очках, комнатная и холеная.
И другая семья, где мальчик с девочкой. Пускали самолетики с балкона очень высокого этажа. Однажды приехали, а всё засыпал мокрый снег. В Африке! Как дома. Катали снежные шары, бросались снежками. Неожиданная и чудесная радость. Потом в этот вечер девочка научила играть в крестики-нолики.
........................
В школе я был целиком бессознательным. Например, путь домой из школы занимал около двух часов (вместо 15 минут). В основном, я лазил по канавам и помойкам, копал, бил бутылки и пузырьки – это не было интересно или неинтересно, сознание едва брезжило. Оно родилось из огорчений и развившегося ума классе в 6м в 8м. От разговоров с умными друзьями.
Помню как резко включилось сознание в 12 лет. У меня был любимейший друг в пионерском лагере. Может быть, в первый раз в жизни. Я был просто счастлив, полон жизни от этого. У него были проблемы с недержанием, мальчишки очень его дразнили, я, нисколько не задумываясь, с ними. И вот однажды утром его постель мокрая, парни кричат, что он обоссался, он защищается, и я думаю – как же так – зачем же он же врет, подхожу и для всех разворачиваю мокрую постель. Он плачет, все идут на завтрак, я остаюсь его утешать, и вдруг он на меня кричит «предатель».
Я не понимаю. Ведь ты же хотел соврать, а я не дал, я же правильно сделал. И тогда он в истерике мне объясняет, как это выглядит по отношению к нему, и я вдруг понимаю - его точку зрения, хотя ещё долго думаю в глубине души, что прав.
Следующую неделю я хожу за ним и вою и в сотый раз прошу меня простить. Но он не простил. Тогда как раз приезжал отец меня навестить, я ему под огромным секретом все рассказал, он меня утешил чем-то. И у меня целую неделю вместе с бурей чувств работало сознание – я не мог понять, где у меня сбой в зрении, за что я теряю друга, почему я гад?
.................................
С 10 до 15 лет где-то, летом, я очень много времени (весь день иногда) проводил в песке, отыскивая окаменевшие мелочи: губки, "членики морской лилии", как в голове помнится, кораллы. Вот так - сидел и по крупинке всё перебирал. Это было странно, я стыдился этого немного, это было сильно не по возрасту и не соответствовало интересам других парней, но меня захватывала страсть, наваждение. Я был глупее, проще сверстников, и отзывчивей на такие слепые таинственные страсти. Многие мои знакомые мне говорили позже, что у них тоже было подобное увлечение в детстве. Но у меня была именно страсть, и я имел достаточно сознания, чтобы ей удивляться.
Я не уставал весь день вороша песок (только спина) , мне было неизменно интересно. Насколько я помню, за 2-3 часа в среднем находилось 1-2 камушка-триумфа. Что ещё на это похоже? Собирать аммониты в ручье (уже позже, когда с отцом ездили в болота вокруг Павло-Посада за грибами). Кстати, В. тоже их любила собирать - перламутровые отпечатки аммонитов в ручье в Филевском парке.
Ну и на собирание грибов. От этого у меня тоже крышу сносит. )
...
Моё внимание было сконцентрировано на неподвижных вещах. Плитка на стене. Кран и раковина, гулкие капли в ночной тишине. Полоса света в ночном коридоре – на твердом полу – тонкий блестящий бордовый или терракотовый линолеум. Пружины кровати. Тумбочка. Лопатка для снега. Пластмассовый пистолет с сухим громким треском. Удивительные огоньки на юле. Такие цвета бывают только во сне. И в радужках кошек.
Очень много времени я проводил, «засыпая» во взгляде на предмет.
Голоса детей - крики, визги, смехи в гулком коридоре. Какой это ранящий шум - если услышать его внутренним слухом.
Наши прогулки на 5й кожуховской. Одно из самых больших моих волнений - купят ли мне на этот раз мороженное. Долго больше всего любил шербет за 7 копеек, малиновый. Потом крем-брюлле. Всегда не любил «Лакомку».
Запах печенья из кондитерских, на всех витринах пирамиды из пачек печенья и вафель. Гипнотическое очарование.
Визит на пожарный катер.
Похороны на 5й кожуховской. Процессии с елками и духовым оркестром. Однажды я успел понаблюдать с балкона. Потрясение. Внизу в гробу лежал молодой мужчина с усами. Его восковая бледность и неподвижность нарушали все законы моего мира. Таинственная необходимость в этой пронзительной музыке духовых, что играет для человека, который больше не слышит. На следующий день мы гуляли вдоль елочного следа.
Застегивать сандальки. Игрушки. Пластмассовый гараж с открывающимися дверками, жестяная машина-грузовик и светофор на батарейках. И всё это одновременно - мы приехали на лето из Алжира в Москву и как раз мой день рожденья.
В Алжире - резиновые фигурки героев Пифа, которые были только у избранных счастливчиков. Я ничего не понимал в этих комиксах на французском, хотя засматривал до дыр, но фигурки - в них была волшебная сила.
4 года. Мама на месяц в стройотряде, меня отвозят в «лесную школу» в санаторий «Вишняки».
(Это ее рассказ - у меня другие воспоминания об этом месте)
Перед ее приездом я упал и стукнулся головою об батарею, был весь забинтованный. Мама привезла персоналу платки-паутинки: из козьего пуха - но очень тонкие. Увидев моё состояние, убедившись, что жив, всё равно все платки раздала. Врачи и нянечки от нее недоверчиво шарахались, они боялись истерики и скандала, думали, что ненормальная.
Сердце проснулось рано. Я помню девочку на соседней кровати в яслях, ее кудряшки на голове. Увы, вынужден признаться, не меньше кудряшек мне нравилась ее попа, которую она как то раз, в тайне от всех, перед сном мне продемонстрировала. Я был очарован. Какая-то тётя на меня ругалась сильно, потому что я всё время тянулся к ней рукой и скрипя пружинами, будил других детей, в итоге нас расселили в разные углы комнаты.
А в остальном у меня очень медленное взросление – по жизни. Я знаю, девочки развиваются гораздо быстрее, но мой случай и среди парней редкий.
Лет до 15ти у меня я вообще не мог высказать отношение к чему-либо, потому что у меня его НЕ БЫЛО. Это очень важно. Я знаю, что это редкий случай, но это так.
У меня ВООБЩЕ не была сформирована функция отношения к внешнему. Я был ВЕСЬ внутри. Когда меня в 6 лет отдали в 1й класс, я весь год исправно сладко засыпал на 1й парте. Вначале пытались на это повлиять, но поняли – бесполезно. Звуки смешивались для меня в кашу и я отрубался. Если я не спал – я не отвечал на вопросы. Я просто разглядывал учительницу, как она шевелит губами и во мне ничего не включалось в ответ – ласково она шевелит или агрессивно, мне было по барабану. Я думал только о бутерброде и апельсине на дне портфеля и ждал перемены. Хотя читать умел уже с 4х лет – потому что герои имели отношения к моему внутреннему миру, а палочки, буквы сами по себе и цифры – нет. Я на них не реагировал. Мне очень понравилась звёздочка октябрёнка с полупрозрачными малиновыми лучами и золотой головкой ребёнка, я уходил в какой-нибудь тайный угол, снимал ее и разглядывал с восхищением.
Во втором классе был перелом, когда мне подарили ручку, которую я очень хотел (подарок к журналу Pif – мы жили в Алжире), я испытал огромное счастье от того, как моя рука чертит буквы. Писал весь день. Шалел от того как ловко крутится по бумаге ручка, когда на неё жмёшь и пытаешься направить в нужную сторону, и когда получалась ровная буква, меня просто распирало от гордости. Получил первую пятерку и включил уроки и оценки в свой мир.
Помню ещё ручку "Биг" из алжирской лавчонки, самолично выбранную в огромной коробке, полной разноцветных ручек, пахнущих чернилами на всю лавку.
Алжир
В шесть лет – яркое пятно – я в Эль-Ходжаре в воротах русского поселка. Мы только приехали из аэропорта. Всё чайно-желтое, в зарослях сухих колючек. Всё звучит: огромный хор насекомых из оперы «Африка». Ветер с невкусным песком. Пока мама меня не переставляла на другое место, не тянула за руку, я мог «впивать» этот спектакль.
Очень быстро этот мир показался мне таким близким.
Я вылез из нашего домика (такие одинаковые, стоящие рядами домики называли смешно - виллы), и пошел бродить по асфальтовой дорожке. Прежде всего меня заинтересовали высокие сухие колючки, таких я не видел никогда.
Быстро и незаметно стемнело. Домик, впрочем, был рядом и я вернулся. Мне показалось, что что-то не так, что-то чужое, хотя вроде бы я вышел именно из этой прихожей. Чужой запах? Мне стало страшно, я закричал: «Мама!»
И вдруг услышал в ответ чужой встревоженный голос: «Ты чего, Леночка? », из-за стены вышла чужая женщина, и у меня в глазах рушился мир, я вопил что есть мочи, взахлёб, пока ситуация как-то не разрешилась - всё после момента испуга стёрто заботливой памятью.
Я прожил в песочнице целую жизнь, ну с 5 и до 12 лет точно, не вылезал, пока меня темнота не останавливала... В Алжире песочница занимала метров 100 квадратных, возле Сахары песком никого не удивишь... Рай... Помню, как сестра со мной занялась строительством песочного города. Ей было чему меня научить. Это был масштабный проект с улицами, мостами, озерами (вода в куске пакета) и замками. Потом ещё украсила все зеленью - это деревья…
Ещё она взялась освоить со мной бум, спортивное бревно, которого я боялся. Уговоры и неспешность с которой мы осваивали разные уровни сложности позволили мне однажды пройти по бревну без поддержки. Это был сладкий триумф! Долго я жаждал каждый вечер добраться до бревна и пройти по нему.
Потом кто-то из мальчиков научил меня прыгать с крыши на песочную кучу. Это было страшнее и запретно, но круто. Ещё много прыгал с качелей в длинну, раскачивался и улетал вперед. Это были международные соревнования с комментатором: на каждый прыжок объявлялось у меня в голове имя и происхождение спортсмена. Пару раз при неудачном соскакивании железное сиденье било в затылок. Даже странно, что не случилось серьезной травмы.
Пожилой араб, которого мальчишки считали злым и боялись как огня, был садовником и сторожем у ворот. Все центральные дорожки были густо засажены кустами крупных роз - багровых и снежно-белых, и когда начиналась пора цветения их запах сводил с ума. Араб гонял нас с газонов, на которых так удобно было играть и валяться, и стоило кому-то крикнуть одно из магических детских слов, типа «шуба!», все мгновенно разбегались кто-куда. Однажды он возник неожиданно прямо передо мной. Надо сказать, что потом выяснилось, что он исключительно добрый человек, но по его лицу об этом нельзя было догадаться. Он был мавр, угрюмый, проживший, видно, непростую жизнь. Когда он видел мальчишек на газоне он вспыхивал быстропроходящим, но ярким гневом, отчего белки глаз на темном лице страшно выпучивались и его лицо становилось похоже на лицо демона из сказки.
Первую секунду страх парализовал меня и он успел почти подойти ко мне. И тут я страшно заорал «мама!» и бросился от него по направлению к дому. Сторож тоже испугался моего крика, и побежал за мной, наверно, чтобы успокоить. Я слышал его грузный топот за собой и летел на крыльях, мама стояла с кем-то у двери, я воткнулся в нее с ревом. Объяснить ничего я не мог, подошедший сторож пытался объясниться на французском с отцом. Минут через десять я уже успокоился, мне объяснили, что он не хотел меня обидеть, я даже ему улыбнулся, он очень заискивающе глядел на меня.
На следующий день он принес огромный букет роз маме.
Врезалась в память ещё одна страшилка. Я почему то всё время общался с мальчиком Басовым (имя забыл), который вечно втягивал меня в сомнительные истории. Самая яркая - пожар на железной дороге, и вот - вторая. За домами на пустыре из канализационного люка торчала труба с краном, когда не было воды в домах, ее набирали здесь. Кран был откручен, чтобы дети не баловались водой, торчал только на отрезке трубы сам вентиль. И вот Басов придумал «шутку», попросил меня присесть возле крана (Зачем? Надо. Ну, зачем? ) и, оттянув его, пробил мне щёку этим вентилем. Потом он, конечно, говорил, что это было случайно.
Я сразу заплакал от страха и боли и побежал домой, зажимая щеку из которой хлестала кровь, размазывая ручьи слёз кровавою рукой, пока я добежал, в густой крови было уже всё лицо и одежда. Вот в таком виде я открыл дверь.
Сама ранка оказалась небольшой и быстро зажила.
Мама говорила, что он ещё дважды скидывал мне на голову кирпич с крыши, но я этого не помню.
По крышам мы любили лазать. Высокая стена отгораживала русский поселок от арабского, но с одной крыши, на которую можно было влезть по дереву, можно было заглянуть туда. Однажды мы даже отважились слезть с арабской стороны и пройти по улочке среди таких необычных домов, маленьких и часто открытых, без одной стены. Было безлюдно, ни души, что придало нам смелости. Только в одном домике молился спиной к нам старик. Мы прятались за углом и хихикали. Было страшно и весело. Наконец он окончил молитву и повернулся к нам, такой худой, с белой прозрачной бородой, смешно одетый в выцветший халат, кажется, на голое тело. Мы чуть не убежали, но у него был очень ласковый взгляд и он сказал «Дратуйде» и заулыбался. Мы думали, он будет злиться и кричать, ведь мы залезли в запретную зону и хихикали пока он поклонялся на коврике. Но он долго повторял это слово, пока не получилось похоже, и мы узнали его и опять стали смеяться.
От угощения мы с огромным трудом отказались, но он подарил нам по свечке, красивой, завитой лиловой свечке. И в этом была проблема. Свечкой хотелось похвастаться дома - но тогда придется рассказать, что мы перелезли через крышу к арабам, а это верная порка. Мы договорились ни в коем случае не говорить родителям. И оба рассказали. Просто потому, что принесли домой свои свечки, а детей принято допрашивать. («Не ври! Смотри в глаза!»).
У арабов, живших в ближнем к нам домике за сеткой был проигрыватель и одна русская пластинка. Когда мы слышали оттуда русские песни - с запретной зоны, это было так, как будто они в Москве звучат из репродуктора. Теперь, когда музыки не было слышно, мы собирались у изгороди и начинали скандировать: «Может быть выйдет, а может нет, Новая песня вместо штиблет». И арабы заводили проигрыватель. Однажды они принесли его, размотав удлинитель, к самой изгороди и мы устроили танцы. «Мы вам честно сказать хотим, На девчонок мы больше не глядим…». На этом дружба народов иссякла, то ли мы их достали своими приставаниями, то ли родителям не понравилось, что мы контачим с арабами. Больше они на наши вопли не реагировали и пластинку не заводили.
Когда мне было 6 лет, как во сне во сне и во сне я каждое утро приходил в гости к своей сверстнице и мы год - пока семьи наши жили рядом в Эль-Ходжаре по утрам до обеда играли в куклы, машинки и солдатиков, я без этого жить не мог, не было ничего интереснее ни в каком мире, помню что ее мама смеялась (или злилась? ), что меня опять нужно полчаса выгонять, и что кто-нибудь из нас опять ревет и скандалит. Я тогда даже не знал, что был влюблен. Помню хоть как-то облик её мамы, а ее саму не помню, настолько это было на шестом чувстве каком-то, я не любовался ею, я не мог разделить, где она, а где я. Помню только расставания, каждый день неожиданно горькие.
На следующий год она не приехала, а меня мама решила отдать в школу на год раньше - чтобы не одичал на улице. Я был рад. А зря.
Влюбился я уже на следующий год, осознанно и сознательно и сразу в трех подруг моей сестры, ее одноклассниц. Они были более чем вдвое старше меня. Перед сном я решал, в какую сегодня я влюблён больше: о ней и мечтал. Одну звали Елена и про нее говорили, что она немного двинутая, как и ее мать, больная, по слухам, шизофренией. Это наделяло ее особым опасным очарованием. Другую, Юлю, мы однажды взялись дразнить с моим другом и прокричав ей неожиданно «Вижу, вижу твой пушок через драный лопушок», бросились бежать… Мы готовились весь день, но эффект был совсем скромный, она не обратила на нас внимания. Имя третьей я уже давно забыл.
Однажды я подвернул ногу. Неожиданно, на ровном месте. Стопа повернулась назад на тупой угол. Было бешенно и долго больно. Две недели я не ходил в школу и был раненным героем. Успел войти во вкус - меня баловали, как маленького. Из этой истории помню еще жгучую обиду на отца - он коварно отвлек меня в тот момент, когда хирург, поглаживающий мою ногу, вдруг резким движением повернул стопу на место и я ужасно перенервничал от боли и страха. Я чувствовал, что сейчас, когда я больной герой, не действует обычное семейное право, по которому претензии могут предъявлять только взрослые, и с удовольствием накричал на отца.
………………
Поездки в какой-то город на горе. Алжир? Константина? К друзьям родителей, у которых тоже были дети. Один полный черный мужчина, который все время ел маслины. Его дочь в очках, комнатная и холеная.
И другая семья, где мальчик с девочкой. Пускали самолетики с балкона очень высокого этажа. Однажды приехали, а всё засыпал мокрый снег. В Африке! Как дома. Катали снежные шары, бросались снежками. Неожиданная и чудесная радость. Потом в этот вечер девочка научила играть в крестики-нолики.
........................
В школе я был целиком бессознательным. Например, путь домой из школы занимал около двух часов (вместо 15 минут). В основном, я лазил по канавам и помойкам, копал, бил бутылки и пузырьки – это не было интересно или неинтересно, сознание едва брезжило. Оно родилось из огорчений и развившегося ума классе в 6м в 8м. От разговоров с умными друзьями.
Помню как резко включилось сознание в 12 лет. У меня был любимейший друг в пионерском лагере. Может быть, в первый раз в жизни. Я был просто счастлив, полон жизни от этого. У него были проблемы с недержанием, мальчишки очень его дразнили, я, нисколько не задумываясь, с ними. И вот однажды утром его постель мокрая, парни кричат, что он обоссался, он защищается, и я думаю – как же так – зачем же он же врет, подхожу и для всех разворачиваю мокрую постель. Он плачет, все идут на завтрак, я остаюсь его утешать, и вдруг он на меня кричит «предатель».
Я не понимаю. Ведь ты же хотел соврать, а я не дал, я же правильно сделал. И тогда он в истерике мне объясняет, как это выглядит по отношению к нему, и я вдруг понимаю - его точку зрения, хотя ещё долго думаю в глубине души, что прав.
Следующую неделю я хожу за ним и вою и в сотый раз прошу меня простить. Но он не простил. Тогда как раз приезжал отец меня навестить, я ему под огромным секретом все рассказал, он меня утешил чем-то. И у меня целую неделю вместе с бурей чувств работало сознание – я не мог понять, где у меня сбой в зрении, за что я теряю друга, почему я гад?
.................................
С 10 до 15 лет где-то, летом, я очень много времени (весь день иногда) проводил в песке, отыскивая окаменевшие мелочи: губки, "членики морской лилии", как в голове помнится, кораллы. Вот так - сидел и по крупинке всё перебирал. Это было странно, я стыдился этого немного, это было сильно не по возрасту и не соответствовало интересам других парней, но меня захватывала страсть, наваждение. Я был глупее, проще сверстников, и отзывчивей на такие слепые таинственные страсти. Многие мои знакомые мне говорили позже, что у них тоже было подобное увлечение в детстве. Но у меня была именно страсть, и я имел достаточно сознания, чтобы ей удивляться.
Я не уставал весь день вороша песок (только спина) , мне было неизменно интересно. Насколько я помню, за 2-3 часа в среднем находилось 1-2 камушка-триумфа. Что ещё на это похоже? Собирать аммониты в ручье (уже позже, когда с отцом ездили в болота вокруг Павло-Посада за грибами). Кстати, В. тоже их любила собирать - перламутровые отпечатки аммонитов в ручье в Филевском парке.
Ну и на собирание грибов. От этого у меня тоже крышу сносит. )
Комментариев нет:
Добавлять новые комментарии запрещено.