Драматичность терапии (терапия и театр)
Увидеть и быть увиденным. Живое как эстетический феномен
Символика еды. О мотиве еды в сновидениях
Как мы едим образы. «Смотреть = есть»
Возрождение с помощью поедания. Индивидуация
Роль слова в усвоении образа. Люди книг
Ведение дневника как вид терапии
Библиография
Вступление
Содержанием выпускной работы будет опыт моего вхождения в терапию в новой для меня позиции аналитика, всё началось 16 месяцев назад. Какие темы обучения, какие книги оказались для меня самыми нужными, что я вынес из них; и - про живой опыт - как это было, с чем я столкнулся, что я увидел, узнал, почувствовал.
В любом случае я бы выбрал работу по кейсу. Моё мышление, когда оно мне удаётся, очень конкретно, больше наблюдение и сопоставление, чем, собственно, мышление. Я эмпирик, я хочу иметь дело не с концепциями, а с тем, что происходит на моих глазах, «внешних и внутренних». Я способен извлечь из книг или из лекций только то, чему я вижу живое подтверждение в себе и других пациентах. Если нет примера, живого предмета разговора, я выключаюсь, отвлечённое для меня синоним мёртвого. «Давайте поговорим о нарциссизме» - тут я беспомощен. «Давайте поговорим о наших с вами нарциссических чертах». Другое дело!
Я оживаю только в ситуации самораскрытия и раскрытия другого. Мы скоро умрём, может быть, завтра, имеет смысл общаться только предельно откровенно, через небольшой срок все наши переживания пойдут на свалку, у нас есть последний шанс разделить их.
Потому в теоретической части я выскажу свои чувства, ощущения, наблюдения над тем, каким для меня раскрывается процесс терапии, как для меня расставлены акценты, что для меня важно и что, наоборот, я пока упускаю, и в каких понятиях я могу концептуализировать терапию. Было бы логично потом показать, как это работает на практике, но так не получится. Скорее первая часть опишет поле, правила игры, в которую я играю, и в которой случился кейс, приведённый во второй части.
«Бессознательное вообще склонно к театральности,
это основа всех драм и мистерий,
первоисточник всех религиозных ритуалов».
К.Г. Юнг, Семинары по детским сновидениям. Том 1. с.39
Драматичность терапии
Люди интереснее книг, потому что это они пишут книги, и потому, что они не закончены. Та несознаваемая бездна, что в каждой книге прячется за слова так, что её и не видно, в каждом человеке бросается в глаза после двух минут рядом. Люди сами не ведают, кто они, и приходят себя читать. И я сам, аналитик, в большой мере не ведаю, кто я, сколько во мне живого и сколько мёртвого, сколько настоящего и сколько фальшивого, здорового и больного, сколько осознанности и сколько автоматического отыгрывания, знаю только, что ничего не знаю, поэтому мне по природе легко удерживать «горизонтальную», равную позицию с клиентами, которая мне кажется единственно верной.
Для меня психолог тот - кто всё время имеет дело с бессознательным - в себе и в клиенте. Кто всё время по мере своих ресурсов держит в фокусе внимания то, что пока или вообще не вербализуемо, не вписывается в привычное и известное, проблематично, единично. Будучи явно иррациональным типом, я и во взаимоотношениях с бессознательным действую по наитию, что не избавляет меня от необходимости опираться и на другую ногу, задавать себе вопросы и делать выводы. Если входить дальше в это «действие по наитию», видно, что я больше действую «гипнотически», «бытийно», тем, что я тот, кто я есть, или тот, кем я могу казаться - чем оперативно, некоторой интервенцией. Больше действую (невольно), когда молчу, чем когда говорю. Когда говорю, озвучиваю то, что уже происходит.
Поскольку я пришёл из театрального, актёрского мира, это для меня очень явно пересекается с присутствием актёра на сцене. Там присутствие - есть самое активное, и именно гипнотическое действие. В момент такого воздействия зритель оказывается вырванным из бытовой реальности и оказывается в реальности символической, где «вершатся судьбы», открываются тайны «земли и неба».
То же самое делает с нами само бессознательное во сне: «Обычная техника сна в том, что он помещает пациента в архетипическую ситуацию, чтобы его исцелить, в ситуацию страдающего Богочеловека или в ситуацию человеческой трагедии. Таково было воздействие греческой трагедии.» с.139
«Серии сновидений подобны развитию в игре. Мы не знаем, какова конечная цель; мы можем лишь наблюдать за развитием драмы.» с.157
К.Г. Юнг, «Анализ сновидений» Семинары 1928-29 г.г.
Я не чувствую себя именно актёром с клиентом, разумеется, это другая позиция, я говорю об аналогии, которая может мне помочь. Аналогия эта простирается, тем не менее, достаточно далеко. Мы ощущаем перенос клиента и дальше выбираем - проговорить его, если нужна коррекция, если перенос непродуктивный, и/или «сыграть его», отразить, быть тем, в ком клиент нуждается, чтобы сделать важный шаг - матерью, отцом, старшим братом, строгим аналитиком, не отступающим от буквы сеттинга, епископом, Христом. (О «епископе» пойдёт речь ниже в описании кейса).
Томас Огден пишет: «Мы как аналитики пытаемся сделать себя бессознательно восприимчивыми к использованию нас для разыгрывания разнообразных ролей в бессознательной жизни анализируемого.» И дальше по тексту с опорой на строчки Фроста он размышляет о живой речи, для которой характерны драматичность, драматизм.
"Мечтание и интерпретация", с.12
Он говорит о присутствии в его принимающей роли: «предоставить "слух своего воображения", живое человеческое присутствие, быть рядом и воспринимать то, что ему говорится» (с.15), но я чувствую в присутствии также активную, формирующую роль. Так, готовность принять мяч в волейболе не только формирует множество возможных сценариев - приседание, шаг или прыжок вперёд, назад, в сторону, или просто поднять расслабленные руки - но и воздействует на партнёра, он сканирует твою готовность и меняет планы, ему приходится иметь дело с твоей интенцией.
Открытое присутствие формирует заряженное поле смыслов и особый гипнотический объект для проекций. Когда выходит актёр, мы сразу ощущаем, как наэлектризовано пространство, как мы захвачены - пока беспредметно. Пока нет темы и сюжета, но уже есть энергия.
А кто мы есть в терапии, как не актёры в первоначальном смысле, т.е. участники ритуальной игры-зрелища о людях и богах? Это справедливо и для терапевта, и для клиента. Так Юнг говорил, что он должен снять маску, выходя с работы, он не равен себе-терапевту. Маску снимают, сходя со сцены.
Мы оба делаем, что можем, и взгляд из нашей глубины, из бессознательного, смотрит на нас, на драму терапии, на то, что между нами происходит, как на зрелище, и оно тот самый важный ценитель, ради которого мы ломаем на сцене копья. То чувство, когда мы встаём со стула или кресла после сессии говорит, хорошо ли мы играли, были ли на высоте.
«Парадоксально, но анализ является одновременно приватным и публичным, он проводится в хорошо закрытом сосуде, но в более глубоком смысле похож на представление, где пациент и аналитик играют двойную роль – актера и аудитории.»
«Реальный терапевтический процесс... гораздо больше напоминает искусство перформанса, представляющее собой непрописанную встречу, в которой аналитик участвует всем своим существом в непредсказуемом взаимодействии, преобразующем и актера, и его зрителя.»
Генри Абрамович, «Перформанс анализа. Позиции юнгианства и иудаизма», с.13-14
Размышляя над тем, кто же в нас зритель этой драмы, мы можем вспомнить рассуждения Юнга о внутреннем старце: «Восток говорит: “Вы забыли старика, живущего в вашем сердце и все видящего”. ...Критерий психологической истины в целом заключается в том, что мы предлагаем все наши мысли Старцу; если он согласен, мы, вероятно, на верном пути и недалеки от истины. Но если Старец не согласится, мы знаем, что остаемся наедине с собственным мнением и подвергаемся большому риску.»
К.Г. Юнг, «Анализ сновидений» Семинары 1928-29 г.г., с.94
Увидеть и быть увиденным. Живое как эстетический феномен
Очень интересный взгляд на то, насколько нам (и живому, животному в нас) важно увидеть и быть увиденными, насколько мы постоянно на сцене, предлагает Джеймс Хиллман в «Присутствии животных».
«Все живые существа стремятся представлять себя, демонстрировать себя, выставлять себя «напоказ» – ostentatio – что является общепринятым латинским переводом греческого phantasia, фантазия. Хвастовство каждого животного – это его фантазия о себе, его представление о себе как об эстетическом событии без скрытой функции.» с.64
...
«Психология отказывалась видеть, что животное царство – это в первую очередь эстетическая демонстрация, фантазия для демонстрации цветов и песен, походок и полетов, и что это эстетическое проявление является первоначальной «инстинктивной» силой, присущей органической структуре.» с.65
«...стремление животного к самораскрытию является достаточной причиной для его создания.
Это именно та помощь, которую он <Создатель> предлагает Адаму: животное постоянно напоминает, что игра творения – это откровение.
Быть – значит быть увиденным, красота дается вместе с существованием.» с.67
Можно подумать об этой потребности также как о нарциссической части человека. Нарцисс «поедал» своё отражение, и в этом есть здоровый и необходимый душевный процесс, что проявляет себя уже в нашей животной природе, когда животные любуются и дают любоваться собой. Жизнь видится с этого угла зрения, как пространство игры самораскрытия.
Глаза и взгляд
Мне было бы сложнее работать с кушеткой, когда нет контакта глазами, поскольку для меня главным органом являются глаза. Через них мы можем быть увиденными, отраженными (оказаться на некоей натуральной сцене в огне софита-солнца), в том же нуждается и само бессознательное.
Очень многое происходит через глаза, через взгляды. Обмен взглядами похож на фехтовальный поединок, или на обмен подарками между соседними племенами. Взгляд проникает внутрь и вызывает мгновенную спонтанную реакцию. Мы ничего об этом не знаем, это происходит в мановение ока, без контроля сознания, это принципиально невербальные события, но они оставляют эмоциональный след, и для меня это плоть происходящего на сессии. Кто-то опирается на ощущения в теле, на контроль дыхания, я вижу, как живут глаза клиента и так понимаю, что происходит.
Я помню одно давнее своё потрясение в жизни. Я вложил любовную записку в тетрадь девушке и наблюдал со стороны. Она открыла свою тетрадь, увидела письмо и... перелистнула страницу. Её взгляд не дрогнул, не выразил удивления, никаких эмоций, прошла мельчайшая доля секунды. И я увидел, что в этот миг она оценила моё присутствие, сопоставила его со сложенным листком, увидел, что она знает о моих чувствах и ожидала от меня что-нибудь в таком роде, почувствовал, что она восприняла это как грубое вторжение в её пространство и она в ярости. (Всё это чуть позже подтвердилось).
Больше всего меня поразило время, за которое всё случилось, я не знал, что бывают отрезки времени столь малые, это было как раз «мановение ока». Вот это самое замирание зрачка как будто отражает изменение состояния сознания, когда психика приходит в движение и в один миг что-то свершается, связывается, развязывается. Скорее всего и травма происходит в один кратчайший миг, всё делится на до и после него.
Когда я думаю сейчас об этой моей неожиданной фиксации на зрении, я вспоминаю, что по схеме Арнольда Минделла зрение для меня - слабый канал. Одним из открытий о себе для меня когда-то было то, что я не способен, закрыв глаза, представить себе зрительно ничего, кроме, разве, геометрических фигур - даже лица самых близких людей. Я не владею этим никак, не контролирую это. Но «в ночном режиме» этот канал работает на полную мощность, я получаю «двойную порцию» зрительных образов. Так же и днём, слабый канал - для приёма прямых посланий бессознательного.
Это может показаться несущественным или произвольным, но для меня это важная фиксация. Как для актёра, так и для психолога он сам, его тело, его психика, его особенности восприятия являются инструментом, поэтому осознание его, овладение им - такая же важная задача, как овладение теорией и методами терапии.
Фактически, мы работаем с эссенцией жизни, с либидо, у каждого терапевта своя антенна для жизненной энергии, и у современных авторов-психоаналитиков принято декларировать свой инструмент, свою антенну. Вот, например, как у Томаса Огдена: «...Мне всё больше кажется, что ощущение жизни или смерти в каждой в данный момент аналитического часа является главным показателем аналитического процесса. Возможность средствами языка уловить/передать ощущение тонкого взаимодействия жизни и смерти в переживаниях человека на аналитических сеансах является главной задачей современного психоанализа...».
Томас Огден, «Мечтание и интерпретация», с.9-10
У меня в памяти, когда заканчивается сессия, остаётся прежде всего выражение глаз или взгляд клиента в тот момент, когда мы коснулись чего-то важного, живого, когда происходит «поворот восприятия». Мне дороги эти смещения взгляда, по ним я вижу, что нечто происходит, насколько мы глубоко. В этот момент взгляд фиксируется - на мне или нет - и застывает на миг, в нём можно прочесть «ах вот как?!». Взгляд, что всё время в движении - на долю секунды абсолютно замирает - это очень заметно.
Вообще, если клиент расслаблен и чувствует поле надёжным, его взгляд не сфокусирован на аналитике, он захватывает его на мгновения, чтобы убедиться, что его видят и понимают, если напряжён - смотрит прямо, не отрываясь, сканирует.
В языке отражена важность взгляда, не говоря уже про «глаза - зеркало души», есть ещё важная метафора в педагогике: «не разглядел в нём» - не увидел перспективу, обесценил. Таким образом, глядя на клиента, мы должны в каком то смысле видеть его будущее.
Вопрос зрения тесно связан с этическим зрением, с видением правды, различением добра и зла. И здесь тоже есть чёткая параллель с театром, где есть сценическая правда, есть фальшь и ложь, и процесс репетиций - «поиск правды».
В терапии всё окутано облаком «правды-лжи». Что за маской? Действительно ли я терапевт, помогаю ли я, или я самозванец? Не водевиль ли мы разыгрываем? Действительно ли мой терапевт компетентен? Говорит ли клиент правду, или выдумывает, знает ли он правду о себе, или он сбит с толку, охвачен, зачарован? Насколько это правда?
Правда в терапии
На терапию можно посмотреть как на поиск правды, её «исповедание». Ирвин Ялом затрагивает эту тему в книге «Лжец на кушетке»: клиенты могут сознательно фантазировать и выдавать фантазии за реальность, привирать, приукрашивать, и это ещё усложняет дело. Но даже в том случае, когда сам клиент и терапевт настроены на честность и у них нет серьёзных проблем с «тестированием реальности» - высказать правду по прежнему сложно. Как будто у человека есть врождённое свойство - обманывать и обманываться.
Самый простой вариант: в чём-то стыдно признаться. Клиент уже знает правду, она была тайной, стала явной. Он её выносил и родил. Но если клиент повторит её снова и снова - это уже может уже оказаться ложью. Это интересно - у правды есть срок годности. Потому что, сказав А, надо говорить Б. Слова могут быть правдой, пока они родились, пока их форма соответствует форме мгновения. И позже они могут оказаться в каком-то новом смысле опять правдой, а могут не оказаться. Фундамент сдвинулся, стена сместилась, вода поднялась, ветер стих, луна на ущербе, и внутри и снаружи всё новое. В психике нет констант.
Различать правду - мучительно трудно. Мы знаем огромное число видов самообмана - принимать насилие за любовь, мёртвое за цветущее. Есть чуждую тебе еду, потому что привык, носить то, что не идёт, жить с человеком, которого якобы любишь, в городе, который никогда не нравился, ребёнка душить любовью и толкать к гибели, изнывать на постылой работе, мечтая о том, чего, как выяснится позже, на самом деле не хочешь, или много лет искоренять религию и стать в итоге апостолом.
У правды есть своя температура, она горячая, она согревает и воспламеняет, топит лёд, и часто слёзы как будто это выражают. Но в то же время и ложь всегда рядом, слёзы - хорошее оружие для манипуляций, а огонь чувств обманчив.
И всё же, по крайней мере, огонь говорит о том, что правда ещё рядом и может быть принята. Наоборот, невозможность коснуться правды ощущается как застывание, холод. Когда хочешь высказать себя, и не можешь, слова потеряли смысл, есть много фактов, но из них ничего не складывается, как из льдинок Кая. Здесь не ложь противоположность правды, а пустота, бессмысленность, смерть.
Наше время подтверждает ещё одно качество правды: она бывает опасной. В моих снах в связи с темой правды, к моему удивлению, часто появляется фигура Максима Горького. Он искренне верил и умел убедить других, что он искатель правды, а сам «стал сладким», писал чудовищную ложь: скажем, восторженную заметку о посещении Соловецкого лагеря особого назначения, тем самым возглавив армию людей, профессионально зарабатывающих на лжи.
Одним из документов реальности, содержащим некоторую невысказанную правду, послание от самости, для психолога является сновидение, другим - телесный симптом.
...
Особая роль зрения в работе с бессознательным очевидна - мы работаем с образами, не только зрительными, разумеется, но образ, image, первоначально - картинка. И здесь мне бы хотелось отвлечься от терапии и поговорить вообще о символической связи зрения и питания, хлеба и зрелища, еды и образа. Сперва я сделаю экскурс в психологический смысл еды вообще, в семантику еды. Потом поговорим о поедании образов.
Символика еды. О мотиве еды в сновидениях
Что вообще для человека и его психики значит еда?
Во сне еда - очень распространённый мотив: мы её поглощаем, готовим, идём в продуктовый, видим странную еду, типа песочка в миске, видим фрукты и ягоды на ветках, сидим с кем-то за обеденным столом, посещаем кафе, испытываем голод, видим голодных детей или животных; или нас кто-то кусает, и тогда мы сами становимся едой.
С другой стороны, всё, что мы проживаем днём, мы символически «едим», усваиваем, помещаем внутрь себя: я этого наелся/вкусил, это у меня поперёк горла, меня от того тошнит, того я не перевариваю, я сыт или пресытился чем-то. Метафор еды в языке великое множество, напр. см. соотв. работу Е.А. Юриной (указана в библиографии).
Еда, половой акт, смерть - основные моменты биологической жизни человека и, соответственно, как бы фундамент всего символического и психологического. Именно потому еда в вышей степени ритуализирована. Трапезничая с марокканцами, когда все едят из одного блюда, черпая еду кусочками хлебных лепёшек или руками, я вдруг понял, что столовый прибор имеет ритуальное значение, в нём вовсе нет практической необходимости. Этот набор повторяет основные орудия возделывания земли, это маленькие мельхиоровые - лопата, вилы-грабли, серп. На столе-алтаре мы кладём перед собой непременно круглое изделие из обработанной глины-земли и на нём «орудуем», расчленяя, сортируя, поглощая (всё как в храмовых обрядах).
Какой психический процесс в этот момент происходит, мы не знаем, он ниже порога сознания, но мы можем догадываться.
* Дальше все неподписанные цитаты из книги О.М. Фрейденберг «Поэтика сюжета и жанра»
Каждый повар - раньше был бы жрецом. «...Афиней раскрывает на многих примерах... сакральное происхождение греческих поваров. Он показывает, как их искусство вышло из искусства жертвоприношения, и как вначале оно было принадлежностью свободнорожденных; он прямо отождествляет поваров со жрецами, закалывавшими жертвенное животное и умевшими обращаться с ножом и мясом животного... В Индии и в Вавилоне имеются священные повара и пекари при храмах, по большей части жрецы...» с.57-58
Еда имеет смысл также любовного соединения, это символический половой акт.
«'Поесть' <поеть, ети его, ... - арх.> значит 'соединиться', то же обсценное значение лежит в метафорах 'варки', блюда, 'кушанья', 'повар' приобретает семантику оплодотворителя - мужа, любовника, жениха.» с.76
Сразу вспоминается фильм Альмодовара, где повар и любовник, еда и секс.
«...еда Евы и Адама влечет их плотское соединение....
Еда играет центральную роль при браке, вся процедура которого метафорически повторяет историю растения, злака, хлеба.»
«...Если вспомнить "большой выход" при литургии, где священнослужители несут на головах хлеб и вино, то станет ясен образ шествия персонифицированных объектов еды, самих божеств. Как они продвигаются в шествии, чтоб лечь на столе и получить избавление от смерти и новое плодородие, так в брачной процессии шествуют эти же космические божества в человеческом виде, чтоб на ложе претворить смерть в жизнь, возродиться в акте соединения и дать новое рождение себя же самих.» с.76
Несколько раз в день мы проводим ритуал еды (после ритуалов покупки), соединяющий нас с родом и богами земли - чтобы сила рода, плодородия, воскресла в нас.
«Архаическое осмысление еды, восходящее еще к тотемизму, лучше всего сохранилось в литургии. ...роль в церкви стола: это величайшая "святыня", "святая святых", "престол", который представляет собой просто-напросто обеденный стол. ...главное таинство - это драма еды, а хлеб и вино - тело и кровь божества. ... Рядом с хлебом, олицетворяющим мужское воскрешающее божество (артос), существует такой же хлеб, олицетворяющий женское божество (панагия)...» с.149
В центре погребальных обрядов также находится еда.
«Как персонификация земли и плодородия, 'покойник' находится на столе, на том самом столе, где лежит еда, хлеб и вино, на столе, за которым едят; когда же его зарывают в землю, над его телом ставят стол и едят за ним, повторяя оживание умершего.» с.86
Теперь поговорим о связи еды и образа.
Как мы едим образы. «Смотреть = есть»
Погружаясь еженощно в лоно матери-бессознательного, мы напитываемся не только таинственными физиологическими/энергетическими процессами в теле во время сна, но и получаем ежедневную порцию образов. Сам сон есть еда, еда глазами.
Среди образов сна могут быть и те, которые впрямую или косвенно отражают эту метафору. Выше я приводил примеры именно еды во сне, здесь - примеры образного преломления еды, метафоры еды: люди за одним столом, литургия, поглощение (например, китом), визуальный образ, узор или ландшафт, который заставляет себя во сне разглядывать, чтобы мы его «переваривали» весь день. Есть ещё ряд, о котором речь шла выше и пойдёт дальше: действие на сцене, амфитеатр, экран, сон как фильм.
В обряде и ритуале, древнейшей основой которого является раздирание и поглощение животного в атмосфере оргиастического опьянения, с развитием культуры всё большее значение получает визуальный образ, религиозное искусство, всё более рафинированное, и физическое насыщение заменяется созерцанием, плоть и страсть сублимируется до образа.
«Совместная трапеза <в сновидении> означает съедение комплекса, изначально жертвенного животного, тотемного животного, представляющего основные инстинкты каждого отдельного клана. Вы едите свое бессознательное или предков, и так прибавляете себе силы.
Поедание тотемного животного, инстинктов, поедание образов, означает их ассимиляцию, интегрирование. То, что вы видите на экране, заинтересовывает вас, вы смотрите на это, и оно входит в вас, становится вами. Это процесс психологической ассимиляции.»
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений» Семинары 1928-29 г.г., с.29
Так и в дневной жизни: образы, схваченные зрением, на сцене или экране, во время ритуального или реального действия, как будто запускают наши психические процессы, в том числе реализует самые грубые и сильные первобытные и животные инстинкты-страсти - сексуальные (порно), агрессивные - желание победы, крови, убийства, смерти (арена, схватка, соревнование, политика).
Юнг вспоминает в этом контексте историю из «Исповеди» Св. Августина о юноше-христианине, которого друзья увлекли за собой на гладиаторский бой (где сцена и амфитеатр), а он закрыл глаза от отвращения (христианская борьба с животным и инстинктивным).
«...Потрясенный неистовым воплем всего народа и побежденный любопытством, он открыл глаза, готовый как будто пренебречь любым зрелищем, какое бы ему ни представилось. И душа его была поражена раной более тяжкой, чем тело гладиатора...
Как только увидел он эту кровь, он упился свирепостью; он не отвернулся, а глядел, не отводя глаз; он неистовствовал, не замечая того; наслаждался преступной борьбой, пьянел кровавым восторгом. Он был уже не тем человеком, который пришел, а одним из толпы, к которой пришел...»
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений» Семинары 1928-29 г.г., с.29
Мы знаем печальную зависимость многих людей от телевидения, которое часто становится «суррогатным питанием». Оно не только заполняет внутреннюю пустоту (тоже пищевая метафора), но и снабжает человека иллюзиями образования, ума, социальной позиции, и, потакая, разыгрывает наши мелкие страсти, погружая личное в сон, и человек живёт коллективным, в симбиозе с Родиной-матерью. Разумеется, это очень человечно и не однозначно плохо, в симбиозе тоже живут и выживают. Другой вариант питания - зависимость от соцсетей, и опять мы «едим» в основном глазами, с экрана.
"Не совсем безразлично, какие образы захватывают человека; нельзя увидеть что угодно, например, уродство, не будучи наказанным; аспект уродства возводит нечто уродливое в душе, особенно если там уже есть семя уродства."
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений» Семинары 1928-29 г.г., с.29
Сделаем следующий «телеологический» шаг, который всё время делал в своих работах К.Юнг. Для чего всё так устроено, зачем еда превращается в образ и наоборот, какой мы можем увидеть цель - природы, бессознательного.
Возрождение с помощью поедания. Индивидуация
Схема, которую предлагает Юнг в семинарах, основанных на анализе снов мужчины, такова: человек, отождествляя себя с персоной, живёт условную коллективную жизнь, не беря на себя ответственность и не проживая свою судьбу. При этом он сильно раздроблен внутри, на работе он один, дома другой, с любовницей третий. Инстинкты подавлены.
«...каждый индивидуум — это особое сочетание умственных единиц, черт предков, более или менее согласующихся друг с другом. Как правило, каждый начинает свою жизнь в таком рассеянии, и в процессе жизни постепенно собирает эти части воедино...» с.17
...
«Такое множество невротических состояний возникает из-за некоторых несовместимостей, временных склонностей, которые не могут согласоваться; огонь и вода не смешиваются, и на этом расколе возникает невроз. Невроз имеет целью скрыть этот разрыв или бросить через него мост. Анализ же ставит перед собой цель заполнить его особым опытом, который может скрепить огонь и воду, удержав две сопротивляющиеся вещи вместе.
Трудности в жизни почти всегда основываются на разногласиях или несовместимостях, и похоже, что цель психологической жизни в том, чтобы дать им функционировать вместе, пока неровности не сотрутся, как неровности граней на зубчатом колесе; так что, в конце концов, все несовместимости адаптируются к мирному функционированию.» с.154
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений», Семинары 1929-30 г.г.
Интересно, что части личности находятся не только внутри, как соотнесённые с эго, присвоенные, принятые, - но и вовне - в проекциях.
«Люди приходят ко мне с величайшими иллюзиями на свой счет, и лишь постепенно начинают осознавать иные свои стороны, которые так же важны, но спроецированы. Словно эти составляющие их личности развалились и осознаются только в проекции: то, что они видят в другом — часть их самих.»
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений», Семинары 1929-30 г.г., с.17
«В мире нас поджидают важные части нас самих... судьба должна быть прожита, чтобы пережить иные аспекты нас самих, а затем интегрировать.»
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений», Семинары 1928-29 г.г., с.118
Эта позиция неожиданно сходится с позицией философа Мераба Мамардашвили, который рассматривает нашу "психологию", как материю, врожденную данность, как фрагменты человека, которого ещё нет (потому что тот, что есть, автоматичен и коллективен), и которые должны быть собраны в целое нравственным усилием - личным, ни от кого и ни от чего не зависимым, ничем не предопределённым. Здесь нравственный и моральный разные вещи, поскольку мораль коллективна, а совесть (или правда) лична и означает, почти как у Юнга, связь с центром личности, будь то сердце или «дух». Мораль же раскалывает нас на противоречивые части.
Правда для него специфическая вещь Бытия, которая, как и совесть, целостна и потому бескомпромиссна, она становится видна нам из того момента, когда мы собрали себя в целое, и поэтому мы в «здравом уме и твёрдой памяти» можем воспринимать специфические «целые» вещи.
Мераб Мамардашвили, напр. «Лекции по античной философии»
Поэтому правда связана с Самостью, с Богом. Правда бескомпромиссна, в том смысле, в каком Христос не мог не взойти на крест. Когда нам что-то открывается во всей глубине, мы не можем выбирать, поскольку это больше нас, мы можем только принять это как судьбу, со страхом и трепетом. И в такой момент мы целостны и бескомпромиссны. Готовы умереть, но не предать это большее в нас. Иначе зачем люди умирают за идею? Это ведь так просто, соврать, придумать что-то взамен. Декабристы, посмевшие сказать царю «нет» и отправляющиеся в Сибирь - исконно русский образ. Понятие правды в русском восприятии сильно связано с понятием свободы. Если я соединён с правдой, я свободен - в тюрьме, на виселице, где угодно. Если я разлучен с правдой, возникает ощущение гибели в запертом пространстве.
Если возвращаться к Юнгу, то индивидуация - бескомпромиссна. Мы не можем выбрать себя, мы можем только узнать, кто я, и соединиться с этим. Как в притче Юнга про клетку печени, которой он иллюстрировал индивидуацию. Как клетка печени путешествовала по организму и хотела быть то клеткой мозга, то клеткой лёгких, а ей все говорили: ты сюда не подходишь, и она очень страдала. И однажды она провалилась в самый низ, в печень, где ей менее всего хотелось бы оказаться, и вдруг поняла, что она отсюда. И стала собой.
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений» Семинары 1928-29 г.г., с.288
«Здесь мы могли бы сказать, что сердце, центральная точка, немедленно диссоциируется, когда он останавливается на индивидуальном пути. Пока вы идете по индивидуальному пути, вы функционируете как индивидуум, но стоит остановиться, и вы снова диссоциируете, ведь действуете лишь как часть себя — вас немедленно отбрасывает на коллективный путь.
...
Как только люди останавливаются, то, что несло их, разрушается. В этой остановке становится видно, что все было составлено из несовместимых частей. Часто остановка происходит из-за того, что эти части больше не могут удерживаться вместе, но, как в этом сне, все может развалиться из-за того, что единое целое больше не функционирует.»
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений», Семинары 1929-30 г.г., с.17
Как это описание удивительно похоже на эпизод «Ходячего замка Хаула» Хаяо Миядзаки - когда волшебный дух-огонь-Кальцифер извлечён из центра конструкции и все причудливые части, из которых замок был собран, разваливаются, так что остаётся один скелет, палка-палка-колесо. Как будто только с направляющим нас духом мы в состоянии выносить тяжесть борьбы противоположностей в нас, наших противоречий.
Работа по достижению единства, по объединению животной и человеческой природы, по переплавке частей в целое, происходит в обход рациональности, при принесении интеллекта в жертву, Юнг даже символически указывает орган, который этим занимается: «котёл» в солнечном сплетении (опять видится Кальцифер в печи), соотнесённый с симпатической нервной системой, которая, в отличие от спинно-мозговой, «бесчеловечна», та же у нас, что у рептилий.
«Идея котла происходит от своего рода жертвенного сосуда, используемого в даосском культе предков. Это символ духовного лона, в котором образуется новое существо. Это то же самое, что и krater для ранних христиан, или реторта для алхимиков, в которой создается новое существо. В него бросаются фрагменты вещей, которые обычно не смешиваются, но соединяются в огне и производят золото, нового человека.
Приготовление ингредиентов — это своего рода исцеление. В немецком языке heilig связано с heil или “быть целостным”; geheit означает исцеление. Лечение — это приведение к целостности, и состояние, в которое попадает человек, это состояние целостности или полноты, тогда как раньше он был лишь скоплением фрагментов.
Инстинкты крайне противоречивы и разрывают человека на части. Они как животные в зоопарке, но один другого они совсем не любят, они друг друга кусают и пытаются сбежать.
Так что если вы хотите что-то сделать с наполняющим вас скопищем инстинктов, за ними нужно охотиться, свести вместе и преобразовать. Это предполагает, что нужно собрать редкие вещи со всего мира, сварить их в котле...»
Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений» Семинары 1928-29 г.г., с.117-118
Как мы видим, Юнг здесь выносит за скобки все объектные отношения. Мать, отец, жена - всё это имеет отношение только к «фрагментам личности». Как если бы мы варили борщ, нас не волновали бы взаимоотношения свеклы и лука. Важно, чтобы всё было прожито и оформлено работой сознания, чтобы зерно отстрадало своё и взросло, тогда внутренний повар-жрец сможет сварить что-то дельное.
Роль слова в усвоении образа. Люди книг
Здесь можно было бы писать о том, как основой терапии остаётся проговаривание, несмотря на множество невербальных практик. Но это вещи достаточно тривиальные, я пойду в другую сторону и сделаю здесь привязку к последующему дальше кейсу. Речь пойдёт об особом, с моей точки зрения, человеческом типе: о таких клиентах, в жизни которых книги (художественные, где образ довлеет над счётом) играют центральную, формирующую роль. Особенно - писатели, редакторы, филологи и прочие гуманитарии, режиссёры и пр.
Условно и грубо про них можно сказать: они «продали душу» книгам, многое принесли в жертву. Они жадно потребляют, «поедают» книги на протяжении всей жизни, а многие также и постоянно порождают тексты, и этот путь ими сознаётся как самый важный или один из самых важных. Если смотреть на людей как на смешение разных видов, как у животных, этот вид мы можем выделить по его рациону питания: они поедают тексты, иногда забывая при этом покормить своё тело.
В моей курсовой работе «Эссе об интересе к себе» есть раздел, посвящённый поеданию книг, где разбираются клиентские сны на эту тему (вряд ли имеет смысл его здесь приводить, текст работы в немного доработанном варианте доступен здесь: >>>). Часто мы можем усмотреть у людей этого подвида комплекс отшельника, или шизоидную акцентуацию, интроверсию, проблемы социализации, культ непохожести, особенности, единичности, поиск в себе особенного дара, свойственный людям «творческих профессий».
Мы с вами хорошо знаем, что есть множество психологических защит, когда человек прячется за тексты: интеллектуализация, рационализация и пр. Здесь речь пойдёт о тех случаях, когда слово, текст - как раз именно что-то живое для человека, животворящее, иногда - единственное, последнее живое.
Ведение дневника как вид терапии
Хиллман в своей книге «Исцеляющий вымысел» говорит, что терапия - это прежде всего рассказывание о себе историй. Долгое, подробное, увлечённое, смелое и т.д. Он даже аргументирует тезис о том, что психоанализ начался с литературы и есть во многом специфически литературная практика, и цитирует интервью Фрейда: «Мнe удалось обходным путем прийти к своей цели и осуществить мечту — остаться писателем, сохраняя видимость, что я являюсь врачом. ...В психоанализе вы можете обнаружить слитые воедино, хотя и изложенные на научном жаргоне, три великие литературные школы XIX столетия: Гейне, Золя и Малларме объединяются во мне под покровительством моего старого учителя, Гете.»
Мы знаем, что литература до определённого времени была устной, существовала как традиция передачи и толкования священных текстов. Я не буду развивать эту аналогию, потому что я хочу поговорить о более локальной письменной традиции - о личном дневнике, как дополняющей терапию практике для «книжных» людей.
Вообще говоря, всё что мы рассказываем - говорит о нас, но если собеседник вдруг вызывает доверие и мы пускаемся в рассказ о себе - не терапевту, а другу, подруге, случайному попутчику, кому угодно, мы испытываем прилив жизненной энергии, в теле как будто кружится водоворот (не «в котле» ли его центр?). Мы рассказали свою историю, и тут же чувствуем, что она изменилась в наших глазах, а главное - ожила, обрела смысл. Юнг вспоминал в этой связи практику публичной исповеди.
Итак, практика дневника - практика рассказывания историй самому себе, документального репортажа о своих чувствах и переживаниях, о ходе своей жизни, о ходе своих мыслей. Я ничуть не сомневаюсь, что это так же эффективно, как терапия, хотя работает по-другому и требует постоянного соотнесения с культурой и самообразования.
Поскольку, как только мы заносим любимую ручку над чистым листом, мы ощущаем, что входим в некоторое культурное поле, что нам через плечо заглядывают Толстой, Миклухо-Маклай, Малая Тереза, да кто угодно, чьи дневники нам доводилось читать. Для тех, кто возвёл любимых авторов на божественную высоту, а себя мыслит в пыли и прахе перед ними, как клиент в кейсе ниже, это серьёзное препятствие.
И не единственное. Есть общее представление, что писать дневник и интересоваться собой - это что-то жутко нарциссическое (слово-пугало), скользкая дорожка в ад. Хотя нарциссические состояния и практики чрезвычайно важная часть жизни любого человека и в культуре мы имеем дневники всех возможных человеческих типов.
Можно сказать, что такая практика - это выстраивание своей глубины. Глубина есть у каждого, мы все связаны и с божественным и с родом и друг с другом. Но мы можем иметь об этом самое поверхностное представление. Дневник - это испытывание этой глубины, изучение её.
Ещё препятствие, как и в терапии - страх перед собой. В глубине есть много эмоций такого накала, что они опрокинут нас, если выйдут наружу.
Для того, чтобы как то свериться с культурной основой традиции дневника, я предлагаю обратиться к «Опытам» Монтеня, к самому первому дневнику в Европе.
Неторопливо исчерчивая страницы небрежным и не самым лучшим почерком, г-н де Монтень учил испытывать к самому себе не только интерес, но «почтение и легкий трепет». Конечно, его язык весьма архаичен, но за старым звучанием - всё так же актуальное содержание. И сейчас дневник по прежнему - дело новое и необычное, поскольку приходится называть словом то, что ещё рождается в хаосе и войне противоположностей, снаружи и внутри.
Монтень тоже видел толпу литературных призраков, вечных мертвецов, и считал её необходимой помощью в работе: «изберите их судьями всех своих помыслов; ...они помогут вам довольствоваться самим собой, ничего не заимствовать ни у кого, кроме как у самого себя, сосредоточить и укрепить свою душу...»
«...прослеживать извилистые тропы нашего духа, проникать в темные глубины его, подмечать те или иные из бесчисленных его малейших движений — дело весьма нелегкое, гораздо более трудное, чем может показаться с первого взгляда. Это занятие новое и необычное, отвлекающее нас от повседневных житейских занятий, от наиболее общепринятых дел. Вот уже несколько лет, как все мои мысли устремлены на меня самого, как я изучаю и проверяю только себя, а если я и изучаю что-нибудь другое, то лишь для того, чтобы неожиданно в какой-то момент приложить это к себе или, вернее, вложить в себя.»
«Нет описания более трудного, чем описание самого себя, но в то же время нет описания более полезного. Всегда надо хорошенько пообчиститься, приодеться, привести себя в порядок, прежде чем показаться на людях. Так вот и я постоянно привожу себя в порядок, ибо постоянно занят самоописанием. Говорить о себе считается дурной привычкой, решительно осуждаемой из-за оттенка хвастовства, которое обычно кажется неизбежно связанным с рассказами о себе.
Но это значило бы выплеснуть из ванны вместе с водой и ребенка...»
И у него есть этот мотив обречённости на вечную борьбу за правду в себе:
«Мы не имеем никакого общения с бытием, так как человеческая природа всегда обретается посередине между рождением и смертью; мы имеем о себе лишь смутное и прозрачное, как тень, представление и шаткое, недостоверное мнение. Если вы сосредоточите все усилия своей мысли на том, чтобы уловить бытие, это будет равносильно желанию удержать в пригоршне зачерпнутую воду...»
Лучше не иметь ожиданий. Как и юнгианская терапия, дневник - не то, что приносит результат, но инструмент многолетней жизненной стратегии. Его задачей является, если не уловить бытие, то, по крайней мере, быть в контакте с собственной душой, собирать и «сшивать» свои фрагменты, из обломков готовить целое, дневник - это тоже котёл.
Сент. 2025 г.
Библиография
1. Карл Густав Юнг, «Либидо, его метаморфозы и символы», ВЕИП, 1994
2. Карл Густав Юнг, Семинары по детским сновидениям. Том 1. 1936-1939 — М. : Клуб Касталия, 2015
3. Карл Густав Юнг, Семинары 1925 г. — М. : Клуб Касталия, 2013
4. Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений», Семинары 1928-29 г.г. — М. : Клуб Касталия, 2014
5. Карл Густав Юнг, «Анализ сновидений», Семинары 1929-30 г.г. — М. : Клуб Касталия, 2014
6. Томас Огден, «Мечтание и интерпретация», М.: “Класс”, 2001
7. Генри Абрамович, «Перформанс анализа. Позиции юнгианства и иудаизма», М.: Когито-Центр, 2019
8. Джеймс Хиллман, «Присутствие животных», сб. статей, 2021, М. «Касталия», 2021
9. Елена Андреевна Юрина, Вкусные метафоры: пищевая традиция в зеркале языковых образов. Кокшетау: «Келешек-2030», 2013.
10. Ольга Михайловна Фрейденберг, «Поэтика сюжета и жанра» — М.: Лабиринт, 1997
11. Мераб Мамардашвили, Лекции по античной философии, М.: "Аграф", 1999.
12. Джеймс Хиллман, «Исцеляющий вымысел», Б.С.К., СПб., 1997
13. Мишель Монтень, «Опыты», М.: Голос, 1992
14. Н.Догерти - Ж.Вест, Матрица и потенциал характера, М.: Когито-Центр, 2014
15. М.Фордхэм, «Заметки о переносе», статья в сборнике «Технические аспекты юнгианского анализа»/под ред. М., Гордон Р., Хаббэк Дж. и Ламберт К. - ИОИ, 2020
----------
Страничка Мои проекты
Комментариев нет:
Отправить комментарий