"О достоинстве христианства и недостоинстве христиан..."
Людей легко судить, а до существа поди доберись ещё. Вот то-то.
Ниже - старые мои заметки о "задворках" христианства. Они отражают то, что я думал лет 20 назад. Что-то мне уже смешно в них, что-то кажется важным. По большей части, они обличают мою дикость и невежество. Ну так я и не горжусь ими, живу дальше.
Как всегда, мои размышления начались со снов.
«Соломон-чёрт»
В церкви с нами троими священник проводит беседу. В заключение говорит, что мы можем здесь исповедаться, мы теперь «прикреплены» к этому салону. Перед уходом можно всем взять по куску особого пирога.
Блюдо с тонкими, но приличными кусками круглого пирога, черного, медового.
Все трое стараются не показать, что воодушевлены своей новой связью с церковью.
За столом юноша спрашивает, можно ли присоединиться к иисусовой молитве (в первой комнате над дверью в виде статуи присутствует Христос, который непрестанно молится Богу).
Мужик рядом, из прихожан, смеется (он раскладывает пазл) – ну, что ты, какое дело Иисусу до твоей молитвы, тебе, верно, до черта ближе.
Я удивлен его кощунством, но священник снисходительно смеется.
В комнате портрет этого священника – таким он был в детстве вывезен из Греции – смешной раскудрявый карлик с бородой – сейчас и не скажешь.
…
На платформе метро все танцуют заключительный номер мюзикла «Соломон-черт». Танец вроде чарльстона, обеими ногами нужно ритмично колотить себя по заднице. И припев: «Соломон Черт, Соломон Черт, Соломон Черт…». (Возможно, это имя того священника).
У меня неплохо выходит.
--
Мне кажется важным, не будучи в силах принять определённое вероисповедание, пытаться формулировать своё Кредо. При всей неготовности, слабости и глупости и прочее - поскольку это не праздный вопрос, а вопрос первый, очень личный и интимный - связь с живой глубиной «по ту сторону» осознаваемой души.
В христианстве между тобой и Богом встаёт доктрина и традиция. Они призваны вести к Богу, указывать путь, но в моей истории всё время ведут только к озадачивающим противоречиям с личным опытом, вызывают смех, гнев.
Я всё же назвал бы себя в каком то смысле христианином, поскольку, как видно в снах, христианские символы по прежнему полны для меня тайны и силы; в попытке понять, принять, или наоборот, усомнить, бунтовать против - вся душевная жизнь.
Собственно, для европейца иное даже сложно представить. Первоначально сугубо еврейская драма за два тысячелетия впитала в себя множество враждебных культур, христианство стало главным вокзалом, наладившим коммуникации со всем Иным, перекрасившим все поезда в свои цвета, так что в облике местных святых уже и не узнаешь древних духов другой земли. Святой Николай, он везде свой.
Христианство стало колодцем, в котором вода из всех источников. Но доступ к колодцу тщательно охраняется - буквой учения. Книжным сводом. И это не ерунда. Нужно быть Лютером или Иоанном Павлом II, чтобы распечатать вход и чтобы эта чудесная вода хлынула на землю и преобразила ее.
А каждый рождённый начинает с начала, пусть он не Лютер и не Павел.
Мой дед, твёрдый старовер, знал во что и почему он верит и кому стучит лбом. Отец верит в физику низких температур и правду коммунистической идеи. Я начинаю с нуля, с чистого листа. С преданности музыке и снам.
Для меня единственный способ понять что-то – это через личный опыт. Отвлеченное, умозрительное мышление у меня подобно дважды хромой лошади.
Это может быть смешно, но я «срезаюсь» на первых же словах учения.
Скажем: Иисус - Сын Божий.
Я вдумываюсь в такие формулы, у меня начинает болеть голова, но я всё равно не понимаю, как это может быть объектом веры, не будучи внутренним переживанием.
Эти грозные понятия отчуждены, они мне чужие, никакие толкования не делаю их ближе. Подходит в электричке мужик с застывшей улыбкой, брошюркой и говорит: Иисус сын Божий! И ты думаешь - ещё один с прибабахом. Если же мужик поёт это в храме и он священник в ризах, авторитету больше, но звучит так же дико.
Я ищу для себя способ оперирования языком откровения и не нахожу его. Я не могу выговорить этих слов, присвоить их.
Я всегда спотыкался на учении о грехе и покаянии. Долго старался принять, не вышло. Мы поступаем в соответствии с нашей внутренней правдой, и голос страстей так же нужен, как и голос благоразумия. Я понял, что мне не нужен этот местный картонный Бог-Судья, он мне не интересен. Я против. Но как тогда быть со всей историей с жертвой Сына за наши грехи, которая в центре христианства.
Что значит Сын Бога? Что такое грех? Я срезался, как на экзамене, и шпаргалки не помогли.
На бытовом уровне это было удивление от внимания священника на исповеди к моей интимной жизни. Т.е. я был готов к этому и даже старался себя осуждать в том же ключе, но со временем подумал, или я должен принять, что всё, что связано с животной природой человека – нечисто и греховно, или я не такой христианин, какого подразумевает этот человек.
Мне не нравится морализаторская сторона церкви. Творец не может быть чистюлей. В животной природе, в страстях души есть свои таинства.
Ещё мне не нравится, что религиозные традиции исключают одна другую. В этом привлекает экуменизм в духе о. А.Меня, либо буддизм, который не религия и, по крайней мере, допускает синтез – если кто-то готов, как Е.Шифферс, взвалить на себя такой труд. Даже Бахаи.
Мне важна правда язычества, интересен контакт с миром духов. Я не верю в бесов и диавола, как соперников Духа. Поэтому утверждение Юнга, что у Бога есть темная сторона, что в нём есть зло, было воспринято с радостью и верой, как решение противоречий.
Варнавиты. "Явление Девы"
С группой девушек в чужом городе. Монастырь. Ждём размещения.
(То есть ситуация обычная - см. историю zespola Magnificat).
Читаю надпись на стене. Варнавиты. Понимаю: секта.
Там написано: чем ближе ко Христу ученик, тем больше у него знаков отличий.
Между неофитом и настоятелем огромная разница.
Я в телогрейке и платке, мне весело, бегаю, изображая самолёт.
Сектанты - настоящие психи, поэтому я тут впишусь с любыми выходками.
События развивались так: пока мамки и няньки занимались младенцем, я стащил все священные ризы (пакеты с большими матрёшками). Когда они обнаружили пропажу, то не бросились в погоню, но тут же объяснили всё высшими соображениями и стали писать мне записочки, бросив их в кувшин.
Как на семейной фотографии - они все в кокошниках и сарафанах - голубые слева от ёлки, розовые справа. Под ёлкой главные герои - парень с девушкой, они в недоумении, но тоже терпеливо ждут.
А я лежу на пуховой кровати и изображаю, что священная золотая с драгоценными камнями штука - вроде скобы, приросла к телу.
Приходит царевич и просит меня встать, я показываю на штуку. Он пытается ее оторвать, а я изо всех сил удерживаю руками, но делаю вид, что "оно само". Сполз на пол, но не отпустил: "приросла, дружок".
И последний спектакль - в коридоре я начинаю орать об откровении (напечатал подробное описание на цветном принтере и везде развесил): Святая Дева посетила меня и призвала посвятить это место ее культу!
Со всего монастыря сбегается с круглыми глазами бородатая братия.
Я плачу слезами счастья и ревниво вглядываюсь в лица: насколько они в самом деле придурки? Принять мою игру им всё равно придётся, но насколько они сами игроки?
При этом многие вещи в церкви я люблю - со стороны.
То, что люди приходят вместе в укрытие, «отряхивая со стоп прах мира сего», чтобы символически встретиться с неведомым любящим Богом, вся история с хлебом и вином нравится. Нравится, когда люди встают на колени перед Высшим. Нравится красивая одежда и строгий облик священников (строгий не в моральном, а в эстетическом смысле: выверенность деталей, ничего лишнего, ощущение древности). Люблю церковную музыку, особенно западную.
Увы, не люблю долго стоять. И вообще долгую службу не люблю. Два эти простых бытовых момента сильнее всего отвадили меня от православия. Я заставлял себя много лет, но это выше сил. Если бы таинство для меня происходило, я бы забыл об усталости и неудобствах, но я не нашёл для себя способа войти. Увы.
К сожалению, не люблю иконы. Ну, то есть в музеях люблю, а в церкви их обилие давит. Типа, собрались праведники и все тыкают в тебя пальцами. Вот он, кто жидок мозгами и ничего не понимает, лошара. Перегруз святости вызывает копролалию.
Не могу целовать икону. Это вызывает бурю безответных вопросов в голове.
Люблю старые фрески. Очень. Они демократичны и незацелованы.
Необарокко, «Знак Олафа»
Священник пришёл в комнату моей матери, она лежачая больная. Говорит: «Радуйся, матушка. Пусть ропщут хулители Церкви, но теперь церковное Необарокко. Вот у тебя на селе в детстве - был барочный храм?» - Да. «Вот то-то!»
Мать спрашивает, где он сам жил в детстве. «В Верее, Новопавловской Верее».
Думаю, кажется, это в Подмосковье где-то. И молчу, чтобы он не понял, что я тоже «хулитель».
Провожаю священника. У него видимо, была тайная цель визита - он спрашивает, не видел ли я где-либо «знак Олафа»?
Я насторожился. - А что это за знак?
- Поезд толкающий вперед корабль.
- Но как это может быть? Ведь в стародавние времена не было поездов!
- Ну, не поезд, паровоз. Ладно, нет, так нет, не бери в голову.
Теперь у нас есть ключ к нашим поискам: мы раскапываем какие-то древние церковные постройки в поисках клада, ориентируясь по «письменам» на стене. И теперь мы знаем, по какому знаку искать!!!
Мне очень нравится заходить одному, особенно в утренние часы – перед или после службы – в маленькие монастырские каплички в католических монастырях, где я много бывал как музыкант, особенно у сестер, там всё так мило и там для меня как будто висит золотая дымка от искренних молитв и какой-то экстракт любви.
Вообще католические сестры в Польше, очень часто искренне и пылко верующие, ведущие какую-то голубиную жизнь, поразили и тронули меня до глубины души. В каждом польском городке есть 5-10 таких крохотных древних монастырей, живущих абсолютно изолированной «другой» жизнью. Думаю, я побывал примерно в 100 монастырях за время своих поездок. И женских и мужских, всех орденов. К кармелиткам в Гданьск ездил специально пожить в монастыре две недели как гость, поговорить о себе, о жизни, о Боге.
Это связано было ещё с детской любовью к книге св. Терезы младенца Иисуса, кармелиткой.
Привез кассету их песен, записанных сестрами с каким-то современным музыкальным продюссером – на стихи св. Терезы. Сами сестры с иронией относятся к этой записи (они вообще очень ироничные и жуткие хохотушки – в отличие от наших постниц, нет висит над ними дух морализаторства, но есть опыт серьезного страдания и мечты), но на меня она действует как никакая другая музыка, до слез, «страха и трепета» в хорошем смысле. Ну может еще как индийские гимны в исполнении Anuradha Paudwal.
Люди такие странные в своих музыкальных вкусах, я не менее, и это прекрасно, сколько на свете музыкантов, и на всякого находится тот, в кого «попало».
Из храмов мне больше всего нравятся высокие средневековые храмы с белеными стенами, без икон, простые, строгие, полные цветов, за которыми ухаживают сестры, с огромными готическими окнами – с витражами или без, со старинным органом.
Впрочем, барочные храмы в маленьких европейских городишках, где буйствует позолота, витое дерево, статуи, с картиной, которая перед службой, под специальный гимн (священник нажимает кнопку магнитофона - милая неучтённая деталь богослужения), жужжа, уезжает вверх, открывая увешенную золотыми приношениями главную икону, вся эта провинциальная роскошь, к которой так серьезно и почтительно относятся тихие и симпатичные люди – живущие тут в 10м или 20м поколении – это очень трогательно.
«Шабаш и церковь»
Женщины со свечами говорят, что они пытались согреть свечами холодный подвал. Там место для какой-то церемонии. Я тоже со свечой иду с ними. Свеча маленькая, очень быстро прогорела, жалуюсь на это.
Мы внизу. Книжная полка, на которой молитвенники. Их мало, все разобрали, то что мне досталось, это дневники и записные книжки священника.
Службы не будет, священник говорит молодёжи: "Вы всё равно на Западную церковь засматриваетесь".
Лечу по лесу: предполагается шабаш с моим участием. И плюс осквернение православной церкви. Я против второго: границы должны быть соблюдены. Лечу и высматриваю внизу церковь, хочу ее защитить.
Подробнее о моей (несостоявшейся?) встрече с православием.
19 лет, 1я градская больница, варикоцеле.
Странное открытие как-то вечером, что всё наполнено Богом - особенно деревья за окном.
Пустынный больничный храм. Встреча со священником. Многое всё-таки пугало и смущало. Какой-то гигантизм храма (зачем Бог так огромен? ), глубокомысленные и постные лица, кисленький похоронный запах.
Так надо? Учил всё-таки символ веры…
Два сеанса церковного хора, по полгода где-то. Я плохо читаю ноты с листа, и не мог петь тихо. Регент всё больше шипел на меня за неожиданные диссонансы и наконец, разозлившись как-то, выгнал. У певчих было своё православие, с обильным столом и водочкой по праздникам, с постоянным и немилосердным обсуждением священников, дьяконов и регентов всех знакомых храмов (в конце глаза горе: «Прости Господи!»), совсем уж какое-то телесно-бытовое.
Дальше был ряд встреч в Киношкольных поездках. Экспедиция в село Люк (? ), где был, как мне показалось, недалёкий и фанатичный настоятель, но зато две девушки решили креститься и крестил их удивительный монах со светящимися глазами, подкупающей радостной улыбкой, как будто поселившейся на лице навеки. Кожа тёмная и обветренная, как будто много лет жил высоко в горах а радужки как будто выцвели в сильных лучах солнца. Вот это уже было похоже на привет из другого мира.
И, позже, долгие и продолжительные встречи с двумя православными монастырями – с Соловецким и его скитом на Секирке и с небольшим монастырем под Брянском. В этих монастырях два монаха-священника, с которыми мы тесно общались, по-прежнему мне очень симпатичны, уже само их существование говорит для меня о том, что христианство – это возможный путь.
Одно время, в связи с яркими впечатлениями от встреч с католиками, я решил определиться – католик я или православный. Может быть, это не по-русски - быть католиком?
И дальше был эксперимент. Сначала - Ново-Спасский монастырь. Один монах, о. Л., мне понравился своим библейским обликом, я был у него пару раз на исповеди и спросил его, собрав все запасы храбрости, может ли он стать моим духовником. Он поразил меня своей искренней непримиримостию к «плотскому». В начале каждой исповеди он вопрошал как на страшном суде: делал ли ты так? Делал ли ты эдак? И если да, говорил, «это мерзко перед Богом». Это слово «мерзко» меня коробило и дивило. Мне казалось, что всё это - связанное с плотью - гораздо более невинные, или, во всяком случае, спорные, со своим клубком обстоятельств вещи.
А главное - это ну никак не соотносилось с моей главной бедой - непроницаемостью для меня христианского учения. Ну пусть я был бы жалкий осуждённый грешник, но хотя бы понимал о чём они все говорят, когда говорят о Боге.
С другой стороны, в нём было какое-то обаяние религиозного подвижничества. Монах-солдат, защищающий Стену от нелюдей.
Сейчас бы я не подошёл к нему. Как можно иметь дело с человеком, лишённым чувства юмора? С фанатиком?
Ты нашел подругу, венчался и интим у вас в освященной позе и только в скоромные дни, прочитав Кредо и Отче наш. Симпатично, я не против. Но почему это единственный вариант? И при чём здесь Бог?
Такое отсечение телесного с его непростой жизнью ставило меня в тупик. Я верил, что тело умнее этих умников, что за ним и древность и предки и личное прошлое, и вообще «личное».
Быть может, преграда на пути к церкви - страх безличного. «Отсечение воли» есть, конечно, работа монаха, но, в идеале, каждого христианина. Жить должен Христос, следует «умереть в Боге». Загробная религия, в этом ее притягательность, ее мистерия. Это так важно - стоять одной ногой у тьмы загробной и призывать Свет. Почтенная практика, но в жертву ей приходится отдавать иные, заклеймённые язычеством, это всё - мир тонких энергий, мир тела, красоты, парадоксов, игры, всё чем пропитано современное искусство, музыка, жизнь - требуется выкинуть из головы, засунуть в тень, если уж невозможно избавиться, духи становятся чертями, тело - нечистым.
Сон
Монастырь. Начинается какая-то служба. Встаю вместе с группой седых старцев петь псалом.
Пара подростков рядом «разошлась», они стучат по столу длинными палочками, получается что-то очень современное по ритму. В них летят церковные свечи через толпу, они не замечают, пока наконец до них не добегают негодующие монахи от настоятелей.
Служба остановилась. Всё испорчено.
Подростки не поняли, за что их ругают, ворчат.
Я высказываю своё мнение: это по духу шло в разрез с церковной службой.
К. иронично улыбается. Я горячусь, говорю: «Ну, это как пописать на иконы, есть же какие-то границы». На последнем слове у меня от волнения перехватывает дыхание, я с трудом заканчиваю фразу.
Кто-то объявляет, что настоятели хотят встретиться с подростками на футбольном поле.
Работая в киношколе, я ещё год ходил на Соловецкое подворье с П. и О. Это было что-то вроде тайного клуба, мистический центр которого был на Секирке на Соловках, где мы работали летом в монастырском скиту по благоустройству кладбища расстрелянных узников изолятора. А в Москве мы вместе постились и вместе заходили в кафе после службы. О. звала меня для эмоциональной поддержки в переговорах со строгими соловецкими иерархами по поводу киношкольных проектов, после которых были постные обеды с матушками.
То направление, которое получили мои мысли после поездки в Таиланд – несомненно, влияние тайца ПиНарта. И в первую нашу встречу, и во вторую, я ощущал большое и радостное потрясение от того, какой покой и тепло исходят от него (я был уже доходяга по внутренним нервным своим бурям). Ощущал, как сильно это привлекает меня.
Он человек совсем другой, «чужой» культуры, «чужой» религии. Как же случилось, что он помог мне дистанцироваться от своей? Впрочем, об этом я бы рассказал подробно отдельно. Здесь же кратко.
Я почувствовал ее относительность. Что можно жить христианином, и это может быть хорошо. Но христианство в целом может быть огромным вселенским злом.
У индейцев (партнёра киношколы по образовательным проектам Глена из канадских индейцев в частности), азиатов (ПиНарта в частности), у народов, столкнувшихся с христианами, большой счёт к их агрессивной политике, оружием, деньгами и хитростью истребляющей иную культуру, к их миссиям и сытым недалёким миссионерам, в святой простоте насаждающих под видом помощи чужую культуру, со всей ее необсуждаемой и неосознаваемой грязной тенью. Для них это прежде всего - религия Лжи, несоответствия красивых слов, вежливых лиц и чудовищных дел. Христиане всё подминают под себя - политики и церковники заодно. Когда нам удалось затронуть в разговоре эту тему, и они вдвоём вдруг высказались, сдерживаясь ради нас, я был потрясён.
И можно жить буддистом, и это может быть свято. Но как же тогда верить в то, что только во Христе истина? Как верить во все «он сказал», «святые отцы установили», «вне Церкви нет спасенья»… Может это человеческая ограниченность, твердящая, что нет иного имени у Бога, и нет иного пути к нему.
Эта «ересь» подкрепляется книгами К. Юнга. Читая его, я не мог не принять с радостью его идеи, рождённые в полемике с христианством и обосновывающие целостное, совершенно личное и разрушительное для традиционалистов его видение. О борьбе с Богом, например.
Поэтому я их даже старался не читать, пока ходил в церковь - чтобы прислушаться к правоте оппонента, и не записывал – специально, во всяком случае, снов. Теперь же его мысли вновь стали значимы, как и необходимость личного «духовного опыта», который состоит в осознании таинственного внутреннего процесса, который Юнг называет индивидуацией. В этом загадочном, но видимом в снах, которые я записываю уже почти 25 лет, процессе мне всегда хотелось разобраться, он влечет меня куда больше писаний и отцов, кажется мне ближе к первоисточнику жизни.
И если это путь погибели, я пойму это. От лукавого может быть и вся церковь с ее отцами. Верю, что все в жизни устроено наилучшим образом и есть Сила, которая будет помогать мне со всей любовью и примет каждую несчастную душу по смерти с той же любовью, ничуть не замутненной чем-то, что сделано не так. Вины нет.
Корень церкви
Снится отец Д. На поле на вершине холма - мы спорили о том, что будет на этом месте, это было жизненно важно. отец Д. говорит: вот тут храм с одной стороны, он большой, но гораздо важнее вон та малая часовенка такого-то святого. Вот от неё то и пойдёт корень под землёй и даст ростки (и я вижу сквозь землю корень с набухшими почками - от часовни к церкви).
Мне не нравится что вечно всё сводится к этим святым и часовням, но терплю. Спускаюсь вниз по склону. Там ровный участок земли засыпанный песком, большой, метров 4х4. Так вот, у Пушкина в стихах есть намёк про будущее этого места. И я во сне вспоминаю строчки (какие?). и думаю о том, что узнать ничего более определённого не смогу.
Комментариев нет:
Отправить комментарий