Сказки - дело очень личное, потому я сначала буду описывать написание сказок как некоторое переживание, изнутри. Сперва поверим, что мой опыт индивидуален, а потом я добавлю цитат, чтобы вы не подумали, что я один такой странный. И позвольте мне здесь живой язык, нужный при описании живого опыта.
Ниже вы прочтёте сказку, после которой будет приведена пара снов, из которых она вывелась - как птенец или новый сорт груш.
Почему я отталкиваюсь от снов? Что я называю сказками?
Это род продолжения, разворачивания особого сна, который содержит вдохновляющую меня магию, нечто совершенно иррациональное, удивительный пируэт смысла, парадокс. В неразвёрнутом виде запись такого сна - причудливый артефакт, вещь в себе, послание на неизвестном языке.
Толкование сна в рамках терапии или сновидческой группы может приносить несомненную душевную пользу и инсайты, но сам сон, некая загадочная форма - по-прежнему лежит на столе и мерцает чем-то нездешним. Надо ли теперь его выкинуть? Выполнил ли он свою роль? С некоторыми снами я не могу так расстаться, они зовут дальше, я пытаюсь развернуть их в большую историю, в некоторую драму, в театр.
Пока этот процесс разворачивания всегда вёл меня в сторону сказки, где персонажи, как и во сне, несут минимум личной нагрузки, одну черту, но яркую, воплощают некоторую силу или энергию. Где сюжет движется чистым вымыслом и не скован требованием соответствия реальности, напротив, демонстративно рушит привычные связи.
При этом этот вымысел следует некоторой психической реальности, которая заключена в материале сна: в его атмосфере, в его персонажах, которые, несомненно, обладают некоторой кинетической энергией, волей к тому или иному их анимированию, проживанию. Они просто не позволят употребить себя неправильно, будут дуться, шептаться меж собой и переворачивать твой бутерброд в падении маслом вниз. В итоге ты всё равно напишешь, как они хотят.
В моём пристрастии к сказке есть след детской влюблённости. Я начал рано читать и в доме была превосходная именно детская библиотека, и неплохая коробка детских пластинок. Некоторые книги были для меня абсолютно магическими, я прочёл их сотни раз. Весь Чуковский, Конь-огонь Маяковского, Агния Барто - почему-то первыми вспоминаются стихи, и, возможно, это неспроста - именно ткань языка и система метафор оказываются в итоге для меня первичной и наиболее смыслообразующей стороной, не сюжет, не конфликт, не идея.
Я очень консервативен, ещё в 15-16 лет я перечитывал многие детские книги и таким образом до меня дошла слабая память о грандиозности моих ранних впечатлений, в которой есть, разумеется, и травматичный подтекст - спасение от невыносимых переживаний, нежелание иметь дело с соревновательной реальностью сверстников, которые были со мной жестоко-агрессивны, обретение полноты мира через фантазию.
Первая сказка приснилась мне почти целиком в 2011м году (мне почти 40 в тот момент). Проснувшись часа в два ночи я стал записывать не сам сон, где была как будто эссенция, яркие и заряженные, но столь нелогичные образы, я же сразу стал набрасывать связную историю, и это заняло всё время до утра. Образы сна обладали явно уловимым родством, но соединить их было очень трудно, как если бы из целого узора в руки упало несколько крупных, но несмежных фрагментов.
Я был воодушевлён письмом не менее Татьяны Лариной, я терял своё "бессказочное девичество" и к утру уже был несомненным сказочником. Другая метафора: я чувствовал, что джин выпущен из бутылки и я начинаю ощущать, как это делается.
Начало, зерно того сна, или той сказки, было следующим: девочка встречает возле городской свалки подозрительную женщину, быть может, ведьму, и та рассказывает ей, что на свалке в числе прочего можно найти отвергнутых древних богов, «божков», которые преобразят любой выброшенный предмет в то, о чём мечтаешь.
Это может быть хорошей метафорой для всей последующей работы. Сны похожи на свалку, некоторые так к ним и относятся. Но они полны мощной силы, тайной энергии, отвергнутой современным культом и культурой, доступ к которой может быть обнаружен, случайно или нарочно.
Кто же такие эти «божки» из заброшенной земли? Им очень подходит то, что пишет про ирландских фейри Уильям Б. Йейтс: «Земные божества», - гласит Книга Арма'. «Боги языческой Ирландии, - говорят ирландские знатоки древностей, - Туата де Данани, Племена богини Дану, которые, больше не подкрепляемые молитвами и приношениями, умалялись в народном воображении, пока в них не осталось росту всего несколько пядей».
«Земные» ли они «божества»? Возможно. Много поэтов и все мистики и писатели оккультных книг во все времена и во всех краях утверждали, что позади видимого встает порядок за порядком сознательных сущностей, не с небесных кругов, а от земли, которые не имеют врожденного облика, но меняются по своей прихоти или разумению того, кто их видит. Нельзя двинуть рукой без того, чтобы не оказать действия на несметное их число или не обратить действия на себя. Видимый мир это просто их оболочка. Мы оказываемся среди них во сне и вступаем с ними в игру и в битву...»
|У.Б.Йейтс, Видение: поэтическое, драматическое, магическое.|
Именно такими были мои чувства: как будто я на связи с существами из далёкого прошлого и могу, при усилии, уловить то, что мне было сказано, если не усну, если дослушаю его до конца, «докручу» в голове.
Разумеется, если переходить к теории, то первое что приходит в голову, когда сны превращают в сказки - метод активного воображения Юнга и его модификации, например, Воплощённое воображение у Роберта Боснака, где работа происходит именно с образами и персонажами сновидений путём вживания в их телесность, отождествления с ними.
Я всегда сопротивлялся воображению, в том числе в кабинете аналитика, не мог довериться: мне казалось, я манипулирую образами, я выдумываю, подделываю то, что должно быть неподдельным. Указание Юнга, чтобы образы были автономными и развивались по своей воле, оставляя тебе самому только позицию наблюдателя и собеседника, казалось мне невыполнимым: очевидно, я сам дёргал за все ниточки и не мог иначе. У всех разная степень контроля эго, рационального наблюдателя, у меня он очень подавляющий, ни чувство опасности в соответствующих ситуациях, ни алкоголь, ни гипноз не отключают его.
Как видно, в такой работе каждый должен найти свой рабочий способ «дневного» контакта с бессознательным, и сказки предложили мне такой способ, я чувствую, что покоряюсь воображению, что оно наконец становится свободным и я иду за ним, а не оно за мной.
При расширении первоначального мира сна в большую сказку возникает потребность в дополнительном строительном материале: так в текст втягивается всё больше личного материала. Всё, что в психике «плохо лежит», «фонит», «болит», «чешется» - всем этим обрастают и персонажи и пейзаж, и сюжет, а прежде всего язык.
Возможно, важной профессиональной чертой сказочников служит умение «впадать в детство». Культуре свойственны парадоксы, и в алхимии драгоценность ищется среди всеми отвергнутого, среди отбросов, и есть такие жизненные пути, такие социальные позиции, для которых лелеемые в душе ребячество, «инфантильность» в ином смысле - необходимы. Сказочники, поэты, актёры, клоуны. Это должен быть не какой-то остаточек, реликт детских переживаний, нет, такой человек как будто продолжает во взрослом состоянии нести в себе и ежедневно проявлять свою детскую часть, табуированную во «взрослой жизни», в том числе в науке.
Часто это осознанная жизненная позиция, такие люди видят свой творческий потенциал в восстановлении детского взгляда, детских реакций, детской прямоты, наивности, любви к вымыслу, целостной эмоции, где нет запрещённого и неправильного, свежий взгляд Адама, что даёт имена животным, когда змей ещё не принёс многознания с его тоской, Авель - убийства, Песталоцци - розог. Очень ярко о том, каким образом маленькие дети являются его главными учителями, говорит в интервью клоун Вячеслав Полунин.
Джанни Родари, достигший удивительного успеха в «направленном впадании в детство», в своей «Грамматике фантазии» пишет о том, что его вдохновляло на сказку: игра слов, поиск их созвучий и конструктивных соответствий, или абсурдные вопросы вроде:
«- Что было бы, если бы у Сицилии оторвались и потерялись пуговицы?
- Что было бы, если бы к вам постучался крокодил и попросил одолжить ему немного розмарина?». Такая практика парадокса, сшибания опор здравого смысла («мира взрослых»), выворачивания реальности наизнанку - мне очень близка.
Однако, сны, на мой взгляд, дают более сильный импульс воображению, поскольку они часто абсурднее всего, что мы только способны породить сами. При этом у сна есть ещё прямое обращение к нам, художник сна как бы обращается к нам: «Эй, я тебе это говорю. И мне неважно, понимаешь ты, или нет. Не можешь понять, придумай что-нибудь, это теперь твоя проблема, я свою работу сделал - недурно, правда? Ты-то чуть не обделался от страха!»
Лично мне стыдно игнорировать его труд, даже после разбора сна с аналитиком. О`кей, я получил пользу в смысле самосознания, личностного развития. Я вижу, как и благодаря чему я мужественно преодолеваю изъяны своей натуры и прочую карму. Но что делать с этой чашкой, с этой эстетической формой? Сны порой прекрасны, как виноградная гроздь, как цветок, как фильм, как мелодия. Но эта красота как будто недопроявлена, дана в сырой форме, как пресловутая prima materia.
Юнг писал об опасности «эстетизации» образного материала воображения и снов уже в «Символах трансформации»: его историю мисс Миллер мы можем грубо передать, как попытку витальные и эротические порывы подменить «высокой поэзией», как род самообмана. Таким образом, опасность Юнг видит в отказе от реальности, в не-реализации, в непроживании своей жизни.
В самой общей форме он ставит этот вопрос, на который у него не было ответа, в Красной книге: «...Но прекрасна ли истина, а красота – истинна?»
Сам он не избежал поэтической работы: «...В «Красной книге» я попытался облечь мои фантазии в определенную эстетическую форму, но до конца эту работу не довел. ...Некоторую эстетизацию в «Красной книге» я допускал еще и потому, что бесконечная череда бессознательных видений и образов ужасно раздражала меня... Именно тогда я понял, что ничто так не влияет на нашу жизнь, как язык: ущербный язык делает ущербной и жизнь.» (Воспоминания, сновидения, размышления).
Если, проходя через психику, мы упёрлись в язык, качество которого имеет решающее значение, мы таки пришли к поэтике. Об этом говорит Хиллман в «Исцеляющем вымысле»: «...Психоанализ представляет собой реализацию вымыслов в сфере творчества (poiesis), которая означает просто «созидание» и которую я понимаю как созидание с помощью воображения, облеченного в словесную форму. Наша деятельность в значительной мере относится к сфере риторики творчества, под которой видится непреодолимая сила воображения, запечатленная в словах, в искусстве говорить и слушать, писать и читать.»
Чуть раньше он цитирует интервью Фрейда: «Действительно, мои книги в большей мере напоминают художественные произведения, чем научные труды по патологии... Мнe удалось обходным путем прийти к своей цели и осуществить мечту — остаться писателем, сохраняя видимость, что я являюсь врачом. ...В психоанализе вы можете обнаружить слитые воедино, хотя и изложенные на научном жаргоне, три великие литературные школы XIX столетия: Гейне, Золя и Малларме объединяются во мне под покровительством моего старого учителя, Гете.»
Из книги Хиллмана можно многое привести в продолжение этого разговора, очевидно, что тема соотношения терапии и поэтики его искренне волнует, он часто патетичен, что адекватно именно при соприкосновении с высшими ценностям и чем-то трансцендентным.
Например, о том, что всё, что мы пишем в разговоре с воображаемыми фигурами, это письма Душе, ответы на её ежедневные «письма» ночью. Или о том, что сны обладают драматической структурой: «сновидение — это представление (Schau), ...Наши жизни представляют собой сценическую постановку наших сновидений, наши истории болезни изначально являются архетипическими драмами, мы — маски (personae), посредством которых говорят боги (personare)».
Таким образом, я подытожу, написание сказок в ответ снам является попыткой более полного участия в драме своей жизни, а о сказочниках можно сказать то же, что Хиллман говорит о терапевтах. «Они <терапевты> дают нам... литературный вымысел, который освобождает нашу жизнь от проективной одержимости внешней ориентацией, погружая ее в рассказ. Они перемещают нас из вымысла реальности в реальность вымысла. Они позволяют нам распознать себя в мирской суете как непременных участников созидания души, где «созидание» относится к первоначальному значению слова поэзия. Созидание души — психологическая поэзия, созидание души с помощью придумывания слов.»
----------
Страничка Мои проекты
Комментариев нет:
Отправить комментарий